— Скорее уж я та самая простота, которая слывет глупостью, — пробормотала я, отчаянно краснея. — Я не красавица…
— Я и не говорил, что ты красавица, — серьезно возразил он мне. — Я сказал, что ты — красота. Это разные слова.
Я подумала немного и не нашла ответа. Зато сказала:
— Ага… Тогда ты у нас будешь праведностью на службе у порока…
— Может, и так… Только я не праведный. Я обычный.
— Вот и нет! — запротестовала я. — Я никогда бы не стала плакать из-за обычного человека!
Он смотрел мне в глаза.
— Боже ты мой, — прошептал он очень тихо. — Как это мерзко… Я не хотел бы быть причиной твоей боли. — Никогда.
Он отпустил меня, и мне стало холодно. Он стоял, опустив голову, и курил.
— Мне холодно, — пожаловалась я Богу. — Почему этот человек не может понять, что мне без него холодно? Может быть, Ты это ему как-нибудь объяснишь?
— Может быть, этот человек просто боится, что своими притязаниями запросто может разрушить твою жизнь… А он слишком тебя любит, чтобы это сделать.
Он сказал это очень тихо, опустив глаза, и я поверила ему.
Ему было трудно, так же трудно, как и мне.
Он ежедневно видел грязь, и грязь оседала на его душе, не давая ей дышать. Каждому хочется в таком случае смыть с себя грязь, но как же это сделать, если речь идет о душе, а не о теле?
С помощью красоты. Он прав… Он абсолютно прав, и мне даже стало стыдно, что я сама, такая взрослая, такая утонченно-рафинированная, такая вот снобка, сама это понимала, но пыталась вписаться в чертову жизнь, посидеть на чужом празднике, стать такой же, как все эти «бонзы».
Могла бы я так же, как он, рискнуть, поставить на кон свою жизнь, свое благополучие, свое будущее ради маленького глотка свободы?
Ради глотка любви?
— Если ты останешься со мной, тебя погубят, — сказала я, дотрагиваясь до его руки и чувствуя себя так, точно я была матерью этого большого ребенка. — Как же ты тогда будешь?
— У меня нет времени быть мудрым, — усмехнулся он, — Может быть, я поступаю, на их взгляд, опрометчиво. Я и на свой взгляд так поступаю…
— Ты жалеешь? Нет, пожалуйста!
— Я не жалею. Просто боюсь за тебя… Ты, на их взгляд, «подавляющая личность». Ты мешаешь им делать так, как они считают нужным…
— Господи, да чем же я им мешаю? — искренне удивилась я. — Отопление, что ли, им отключаю? Я вообще большую часть времени нахожусь в совершенно других измерениях! Хожу спокойно по своим бабулям и ни разу еще там их не встретила, этих твоих Дубченко!
— Однажды ты просто сидела за столиком, — сказал он. — Туда нечаянно зашел человек, которого они считали своим. Я сейчас даже не смогу тебе сказать, почему я остановился… И тем не менее со мной произошло нечто странное. Я стоял и чувствовал себя полным идиотом. Ты подняла глаза от книги, и я понял, что ты еще не вернулась. Тот мир, в котором ты находилась, показался мне таким манящим, сложным и загадочным, что мне стало невыносимо находиться в мире, где все упрошено до косноязычности… Кажется, ты не очень-то хотела тогда говорить со мной.
— Не хотела, — тихо рассмеялась я.
— Да и потом ты отталкивала меня, всеми силами пыталась освободиться, и я долго не мог понять — почему. Что во мне вызывает в тебе такое чувство протеста?… Знаешь, это ведь было так здорово — снова вспомнить, каким ты был раньше. Вспомнить, как звучит музыка… Начать читать стихи и вдруг обнаружить, что эти люди с приклеенными улыбками и стальными глазами слишком похожи на сектантов и весь круг моего общения должен быть ограничен только подобными им, а тебе там не было места… По их мнению. И то, что там не было места тебе, заставило меня понять, что ты просто их больше. Потому что это значило только одно: у них слишком все мелкое, чтобы ты поместилась там. И тогда я подумал: неужели и я стал таким же мелким? Когда ты появилась рядом со мной, вся их педагогическая деятельность пошла прахом. Я захотел стать свободным. Я понял, что не хочу больше так… Потому что счастье совсем не в деньгах, которые надо «делать, делать и делать», как завешал великий гуру, а…
Он вздохнул, посмотрел поверх моей головы, и я обернулась. Там висела мамина икона.
Это было очень странное чувство, как будто он молча разговаривал с Господом и Господь понимал и принимал его. А я сейчас была всего лишь связующей нитью между ними, вот обидно мне совсем не было. Наоборот.
— В чем же счастье? — тихонько поинтересовалась я спустя несколько минут.
— В обретении, — ответил он. — В свободе. В любви. В смысле жизни… В музыке. В обретении всего этого…
Последние слова он сказал так отчаянно, словно это крикнула его душа. А потом спокойно добавил: