— Ты будешь учить меня что делать? — с убийственным холодом в голосе, спросил Моргот, вперив в Арриса пристальный, тяжелый взгляд из-под насупленных бровей.
— Нет-нет! Простите! Пожалуйста, простите меня, нарг Моргот! — сразу опомнился Аррис и несколько раз низко поклонившись Морготу поспешно покинул площадку. Его место занял другой рослый ворон.
После третьего противника Реми чувствовал себя так, будто побывал под камнепадом. Он больше не мог уговаривать ноги не подводить его, не трястись и не подгибаться. Они перестали признавать его своим хозяином. Один глаз у него совершенно заплыл и ничего не видел, представляя из себя сплошной черно-фиолетовый отек. Второй едва ли выглядел лучше, голая грудь была залита кровью и покрыта кровоподтеками. В голове стоял оглушительный звон и каждый мускул, каждая клеточка его тела вопили от боли и усталости. Он чувствовал, что вот-вот окончательно потеряет сознание и ждал этого едва ли не с радостью. Но еще больше его радовало то, что стальная пружина ярости внутри него сжималась не так быстро и сильно, чтобы он не мог сдержать ее. Наконец, еще один летящий в его сторону стальной кулак погрузил его в блаженную тьму.
Очнулся он глубокой ночью от сильной жажды. С трудом поднялся на ноги и побрел во двор крепости к колодцу, неуверенно пробираясь в темноте между рядами грубо сколоченных из досок кроватей, на которых спали, громко храпя, молодые вороны. Возможно, кто-то из них, подумал он, притащил его сюда с ристалища и бросил на старый матрас, уже много лет служивший ему постелью. Несмотря на ноющую боль во всем теле Реми чувствовал себя довольно бодро, и голова была на удивление ясной. Только очень сильно мучили жажда и голод. Он дошел до колодца и жадно припал к ведру, наполнив его живительной влагой, ощутил, как с каждым глотком восхитительно свежей, прохладной воды к нему возвращаются силы. Потом смыл с себя корку засохших крови и грязи, с недоумением разглядывая синяки, уже сменившие свой цвет на более бледный. Он поднял взгляд на небо и поразился еще больше. Реми помнил, что в ночь перед ристалищем луна полностью скрыла свой лик темным покрывалом, а сейчас сверкающие стада звезд в вышине пас молодой месяц, чей серп ярко сиял бледно-золотым светом. Значит, занятия у Моргота были не вчера, сообразил Реми.
— Сколько же я провалялся, — пробормотал он. — Сутки? Двое? Видимо, больше.
— Почти трое, — раздался за его спиной голос Моргота и Реми вздрогнул. — Достаточно, чтобы прийти в себя.
Моргот вышел из густой тени крепостной стены, где он совершенно сливался с мраком, так что оставался практически невидим. Реми различил его внушительный силуэт, посеребренный светом молодой луны, но даже этот звонкий, искрящийся свет тускнел, касаясь его фигуры.
— Ты, наверное, голоден, — глухо промолвил Моргот. — Вот, возьми. Нес нирлунгам, но они отказываются его глодать. Им нужно мясо, свежее мясо.
Он швырнул к ногам Реми большой ломоть хлеба. По тому, как тот громко стукнул о камень, Реми понял, что кусок давно зачерствел. Он нагнулся и поднял его, бережно отряхнув от приставшей грязи. На куске виднелись следы чьих-то острых зубов. Реми склонил в поклоне голову:
— Благодарю вас, нарг Моргот.
— Завтра ты вновь выйдешь на ристалище, — произнес в ответ зловещий голос. И Реми пожалел, что очнулся.
Следующие несколько дней дались ему не просто. Когда он терял на поединке сознание, под сокрушительными ударами сильных, тренированных противников, его оттаскивали в сторону и обливали водой, пока он не приходил в себя, захлебываясь и кашляя кровью. Это помогало, но ненадолго. Реми не сдавался, предпочитая быть избитым, но не выпускать на свободу тугую пружину гнева, погружавшую сознание в мрачное пламя ярости, грозившее сжечь его разум и сердце дотла. Он надеялся, что в конце концов, так ничего и не добившись, от него отстанут. Но, вернее всего, — думал он мрачно, — просто забьют совсем.
Глава 12 У мьюми
— Эйфи, — негромко позвал Реми задремавшую девушку. — Возьми, выпей. Это тебя подбодрит.
Эйфория с трудом разлепила отяжелевшие от сна веки, она чувствовала себя ослабевшей и усталой, несмотря на то, что часть пути Реми нес ее на руках. Боль в ноге немного унялась, но проходить совсем не собиралась, затаилась как хищный зверь в засаде, готовая в любой момент вновь начать терзать ее плоть своими клыками. Эйфи взяла из рук Реми железную походную кружку с горячим питьем, предусмотрительно обернутую тряпицей, чтобы не обжечься, и вдохнула свежий травяной аромат, легким дымком паривший над целебным напитком. Рядом весело потрескивал хворостом костер, над ним висел на длинной толстой ветке котелок с водой. Это тепло от костра согрело ногу и угомонило боль. Реми отошел к огню и подбросил в него больших сосновых шишек. Пламя сразу вспыхнуло и разгорелось с новой силой.
— А где Джой? — спросила Эйфория после того, как сделала несколько глотков отдающего терпкой горечью настоя и окончательно очнулась.
— Пошел за хворостом, — ответил Реми, снимая котелок с бурлящей водой с костра. — Топлива здесь много, а вот еды мало. Ни ягод, ни грибов, ни орехов, придется сухари доедать.
— Я что-то не хочу ничего.
— Так не пойдет. Надо поесть хоть немного, чтобы были силы. Вот держи.
Он положил ей на колени несколько сухарей и горстку фиников, коснулся ее руки и улыбнулся, чтобы подбодрить, хотя глаза его были полны тревоги. Эйфи благодарно улыбнулась в ответ и начала грызть твердый, ржаной сухарь. Вскоре исчезли и пять приторно-сладких, липнущих к зубам фиников, похожих на больших потрепанных жизнью коричневых жуков. Подкрепившись, она в самом деле почувствовала себя бодрее, от горячего чая по телу разлилось тепло. Пришел Джой с охапкой сухих сосновых веток и рюкзаком, набитым пахучими смолистыми шишками. Молча сложил все у костра, сел рядом и принялся отряхивать от древесного сора джемпер. Реми протянул ему дымящуюся кружку с чаем. Он взял ее, ни на кого не глядя, и стал осторожно прихлебывать.
— Ты чего такой смурной, Джой? — спросил его Реми. — Случилось что?
— Нет, — буркнул Джой и отвернулся.
— Устал? Ничего, скоро отдохнем, — Реми искоса, внимательно посмотрел на друга, переломил об колено толстую ветку и бросил ее в огонь.
— Сказал же, нет, — огрызнулся Джой, явно чем-то расстроенный. Против обыкновения он даже не ворчал, безучастно смотрел перед собой, не реагируя на попытки Реми его подбодрить.
— Ладно, — Реми не стал больше допытываться. — Нет, так нет.
Он допил чай, убрал кружку и разворошил костер, чтобы тот жарче горел.
Когда последняя собранная шишка превратилась в пепел, друзья, согревшись и обсохнув, стали собираться в дорогу. Скоро, охваченная сырым холодом, раненная нога Эйфи опять начала пульсировать болью, и ей вновь пришлось воспользоваться помощью Реми.
— Извини, — шепнула она ему на ухо, когда он поднял ее на руки, — мне так неудобно.
— Ничего, ты маленькая и легкая, — отозвался Реми, и тоже шепнул ей с негромким смешком. — Вот, если бы на твоем месте был Джой!
Их путь вился между холмами, опускаясь все ниже и ниже. Подул свежий, теплый ветер, донеся до путников аромат неведомых цветов и близкой воды. Эйфи повеселела, и Реми тоже посветлел лицом. На лбу у него блестели капельки пота, и Эйфория время от времени осторожно вытирала их ладонью. Взгляд ее при этом светился нежностью и заботой. Иногда она опускала голову на его плечо и задумчиво смотрела в спину Джою, который безостановочно шагал впереди, не оборачиваясь и не сбавляя шаг. Несколько раз словно случайно, она ласково касалась рукой шеи и волос Реми, и тогда он бросал на нее короткий взгляд из-под ресниц и, казалось, едва сдерживал улыбку. А в глубине его глаз начинали вспыхивать золотые и зеленые искры.
Тропа здесь сама стелилась под ноги, трава сделалась гуще и зеленее. Вечерело, и в небе зажглись первые звездочки, крохотными алмазами сверкая среди поредевших облаков. Постепенно горизонт перед ними окрасился яркими закатными красками, будто полотнища золотого и алого шелка переливались над кроной густого леса, окружавшего Зачарованное озеро. Отблески уходящего на покой солнца озаряли небесный свод и землю под ним ровным жемчужно-розовым светом. И не успел погаснуть последний солнечный луч, как путники вступили под сень Заповедной рощи мьюми. Их окружили высокие ровные стволы диковинных деревьев с гладкой серебристо-серой корой, над ними шелестели высокие кроны. Эйфи показалось, что она различает в их шелесте какие-то слова, деревья мелодично шептали ей что-то, этот шепот убаюкивал, навевая сладкие грезы. Стемнело, но роща была полна мерцающего света.