От воды поднимался тяжелый, гнилостный запах, от него было трудно дышать и делалась мутной голова. Притомившись орудовать плетью Раггис отошел подальше от вони, в тенек, под раскидистый куст орешника, где с удобством расположился и принялся закусывать, попутно услаждая и подкрепляя себя глотком-другим можжевелового вина. Реми, пользуясь минутой, устало прислонился к камню, чтобы хоть немного перевести дух, и прижался горячим, влажным лбом к его твердой поверхности, чувствуя, как исполосованную хлыстом спину немилосердно жгут лучи полуденного солнца.
— Эй ты, фарга, опять бездельничаешь. А ну, подойди сюда, ленивая скотина! — услышал он позади себя до тошноты знакомый голос. Реми медленно обернулся. Так и есть, Фрай стоял неподалеку на лесной просеке, самодовольно и нагло усмехаясь. — Я тебе говорю, белая падаль.
Реми пришлось повиноваться. Он склонил голову и, привычно придерживая руками цепь, чтобы ее тяжелые звенья не били его по ногам, двинулся к Фраю. Остановился в паре шагов от него, и стал ждать, что будет дальше, не надеясь, впрочем, ни на что хорошее.
— Ты, что, — разгневано закричал вдруг Фрай, подскочив к нему. — Забыл кто ты есть? Забыл, как должен стоять перед свободным вороном?
Реми покорно опустился на колени, желая лишь одного, чтобы Фрай, вволю натешившись, быстрее убрался отсюда подобру-поздорову, и не появлялся как можно дольше, а еще лучше совсем. При этих мыслях Реми почувствовал, как от внутреннего жара стало трудно дышать, как напряглись мышцы в стремлении удержать пробуждающееся пламя. Он глубоко вздохнул, и тут Фрай, размахнувшись, сильно ударил его по лицу. Голова Реми дернулась, он пошатнулся, на смятую, пожухлую траву брызнула кровь, а левый висок запульсировал болью. Фрай снова неторопливо, с удовольствием размахнулся, чтобы вмазать как следует еще раз, но тут Реми внезапно поднял голову и в упор посмотрел на него пристальным, сумрачным взглядом. Рука Фрая, занесенная для удара, замерла в воздухе, он вдруг застыл, не смея отвести глаза. Потом медленно опустил руку, судорожно моргнул, отступил на несколько шагов и завопил, как будто даже заикаясь:
— С-стража! Эй-эй, с-стража, сюда!
И Реми понял, что Фрай боится его. Боится, пожалуй, также сильно, как и ненавидит. Его, стоящего перед ним на коленях, в оковах, и все равно боится. Он опустил взгляд только, когда позади раздались торопливые шаги и Раггис, недовольный тем, что его потревожили, ворчливо произнес:
— Ну, что за вопли. Фрай, ты переполошил всех жаб в этом болоте. Что еще случилось?
— Эта белая падаль осмелилась дерзко смотреть на меня! Он угрожал мне, свободному ворону! Этот раб! Он грозился мне темным огнем! — возбужденно закричал Фрай. Он потрясал в воздухе руками, брызгая в негодовании слюной, но не приближался к Реми, продолжавшему безучастно стоять на коленях и размышлять про себя: надолго ли удалось отвадить Фрая и чем придется заплатить за возможность обходиться какое-то время без его утомительных визитов.
— Ладно, ладно, не шуми, он будет наказан, — сказал ворон, зевая. И выцарапывая на табличке Реми очередную метку, пробурчал. — Вечно с этим грязным, ленивым скотом покоя нет.
Потом пнул Реми в спину коленом, и проорал: А ну, хватит прохлаждаться, поднимайся. Живо за работу.
Вставая, Реми скосил глаза и посмотрел, что за метку поставил Раггис, потом тяжело вздохнул про себя: ему предстояло получить еще десять ударов плетью и провести ночь, прикованным к стене с плотным мешком на голове. Ну что ж, уныло подумал Реми, могло быть и хуже…
…Прошло несколько месяцев, население ямы за это время сильно поредело, кого-то доконал непосильный труд, кого-то жестокие наказания, еще десяток скрогов умерли от истощения и болезней, подхваченных в сырой, промозглой яме, по которой беспрепятственно хлестали холодные, осенние дожди. Так бывало и раньше, никто из рабов не жил здесь долго, самые выносливые могли продержаться от силы лет пять, если не часто подвергались наказаниям, а также имели крепость духа, помогавшую переносить страдания и не сойти с ума, что нередко случалось среди рабов. Но в этот раз они решили, что это Реми, будучи вороном, навлек на них мор и усугубил их несчастья. Его нечеловеческие стойкость и терпение, вызывали у скрогов изумление и зависть, а еще суеверный страх и новые приступы ненависти. «Конечно, — говорили они, — он же из другого теста. Он из этого черного племени, проклятый ворон. Наверняка, ему помогает какая-то дьявольская, воронья сила, иначе он давно бы сдох.» Они громко проклинали и ругали его, не упуская повода ударить из-под тишка. Реми ничего не отвечал на это, он всем сердцем жалел несчастных, замученных рабов. У него была надежда выбраться отсюда, у этих людей не было даже надежды. Они могли обрести свободу от тяжких, опостылевших оков, только покинув свое бренное тело.
Как-то ночью, Реми проснулся от чьих-то мучительных, полузадушенных стонов. Он открыл глаза и своим обостренным зрением разглядел висящего на цепи скрога, которого недавно бросили к ним в яму. Это был еще молодой парень, здоровый, но сильно напуганный и потому неуклюжий. Он чем-то провинился днем и ему назначили наказание, которое здесь называлось «счастливый сон висельника», когда раба на продолжительное время подвешивали за цепь на ошейнике к решетке, так что он касался пола только кончиками пальцев. И был вынужден стоять так в мучительном напряжении, не имея возможности помочь себе даже руками, заключенными в оковы. Сам Реми не один час провел в таком положении. Он приподнял голову и всмотрелся, парень явно простоял так уже долго и силы его были на исходе. Ноги у него дрожали и подгибались, несколько раз он оступался и повисал всей тяжестью на цепи, начиная хрипеть и задыхаться. По лицу его катились слезы отчаянья, снова и снова он пытался устоять на трясущихся от напряжения ногах, и что-то шептал в перерывах между стонами. Проснулся кто-то из скрогов и начал ворчать, что своими воплями он мешает им спать, а чуть свет их снова погонят на работы. Но парень ничего не слышал, он был готов лишиться чувств, чем, возможно, подписал бы себе смертный приговор.
Реми приподнялся и осторожно, стараясь не греметь цепями и не привлекать к себе внимания, стал пробираться между крепко спящими скрогами к парню. Приблизившись, он опустился на четвереньки, тронул его за ноги и подставил свою спину, чтобы тот мог опереться на нее. И когда тот встал ему на спину, тихо охнул от навалившейся тяжести.
— Спасибо, — едва слышно прохрипел парень, переводя дух. — Кто ты? Я тебя не вижу, проклятый ошейник мешает. Как тебя зовут, друг?
— Это неважно, — тихо ответил Реми. — Как отдохнешь, продолжай иногда стонать, чтобы страж тебя слышал. Иначе он решит, что ты освободился и укоротит цепь.
— Хорошо, — прошептал парень. — Ты ведь не бросишь меня.
— Нет, — ответил Реми, чувствуя, как хрустит позвоночник под бременем крупного тела, — не брошу.
Когда парень отбыл наказание, то увидев, кто ему помогал, в испуге отшатнулся. Смущенно отвел глаза, не сказав Реми ни слова, отполз в сторону и отвернулся от него. Реми не винил его за это, он понимал, что даже этот человек, разделяя общую ненависть, не мог не видеть в нем ворона, но на душе у него стало очень горько…
Зиму Реми вместе с другими рабами провел в руднике. В открытых ямах, ни один из них не встретил бы весну. Там, запертые в глубоких шахтах, они при тусклом, чадном свете масляных ламп, а чаще всего в кромешной тьме, по несколько недель прикованные к одному месту, с ногами, забитыми в колодки, почти на ощупь дробили кирками золотоносную породу, которую поднимали наружу.