Я бежал со всех ног, думая, будто бы Джозабет осталась там, где внушила Смиту прийти ко мне. Откуда я вообще должен был быть уверен, что она внушила Смиту на пристани? Вдруг Смит как раз похлебывал водку с друзьями в каком-нибудь магазинчике рыбном за чистой рыбы? Но мне было легче бежать на пристань и думать, словно она там стоит и ждет меня. Ее там не было — я знал и бежал. Бежал так, что в груди заболело от холодного воздуха.
Я толкнул какую-то девушку на улице, ничего не ответил ей, понесся дальше. Я разбирал куда бегу благодаря слабому освещению уличного фонаря. На улице дождь моросить не переставал. Никакого града или ливня. Моросит. Слепой, едва ощутимый дождь, после которого на асфальте оставались разводы от бликов света в окнах некоторых домов. Я замер, когда добежал до края пристани, глубоко и сбито дыша воздухом с запахом свежей рыбы. Вокруг катера, ржавые миниатюрные яхты, которые давно не выходили в плаванье, и лодки. Они мягко качались на месте под действием легких волн. Шторма не намечалось. Вода была покойной, но черной, как темнота. Я не стал звать Джо, не стал оглядываться в поисках. Изначально понимал — никого здесь не найду, но надежда намного сильнее разума. Головой всегда понимаешь — ничего, кроме боли не получишь, если полезешь в это дело, но надежда, чертовка надежда, была сильнее рассудка. Она срывалась с места и бежала, бежала куда глаза глядят, не оборачиваясь и игнорируя все на свете, а останавливалась лишь тогда, когда врезалась в железную преграду и разбивалась на мелкие кусочки, позволяя здравому смыслу завладеть ситуацией и разочарованно начать реанимировать нашедшее и потерявшее надежду сердце. Надежда умела вернуть к жизни и умела ударить сильнее любого профессионального боксера, да так, что не очухаешься.
— Ты чего здесь делаешь? — крикнул мне какой-то пропитый мужской голос. Я не разобрал кто это. Только развернулся к незнакомцу, — Вали отсюда, пристань закрыта.
Ответить не смог ему. Выдохнул и увидел, как изо рта пошел пар. Через несколько мгновений посмотрел на фонарь над головой. На свету показались падающие капли дождя. Они блестели, меняли цвет по мере нахождения на фоне того или иного объекта. Будто видел их в замедлении и только чуть погодя осознал, что под глазами мокро не из-за дождя. У меня навернулись слезы и в одну секунду я словно вернулся назад — на двадцать лет, когда Джозабет исчезла, оставила меня с ожогами третьей степени и пробитой грудью в съехавшей с дороги машине умирать с ее кровью в организме, которой напоила меня, чтобы откачали в наркологии от передоза амфетамином. Не знал я, почему она оставила меня. Может быть ее кто-то вынудил, но теперь я больше не мог оправдывать ее исчезновение. Мы сами виноваты в том, что произошло и не можем искать причину для поступков тех или иных людей. Если бы ее вынудили, а сейчас она вернулась, она могла бы поступить, как нормальный человек и не подсылать ко мне рыбаков передать чертовы ключи, напоминающие о чертовой песни чертовой женщины, которую я, черт подери, полюбил в двадцать лет и не прекращал любить даже после своей смерти. Я ненавидел себя за то, что снова распускал сопли из-за нее, но не мог даже объяснять почему все еще не отпустил. Не смог простить себя. Все эти годы считал себя виноватым и сейчас чувство вины не ушло. Будто маленький мальчик бегаю за девчонкой, которая то даст отнести ее ланч до столовой в школе, то делает вид, будто мы не учимся вместе.
— Слышишь? — повторил нетерпеливо мужчина и я кивнул, опуская голову вниз. Последняя слеза скатилась по щеке, и я ушел, извинившись перед ним.
Если бы я только мог поговорить сейчас с ней. Если бы только мог не ощущать себя настолько потерянным и не осознающим где его место. Я был отвратительным человеком, прожигавшим деньги отца на наркотики, алкоголь и курево, и был отвратительной веталой, погубившей столько людей, потому что ее саму погубил один единственный человек, однажды, кажется, подаривший жизнь.
Я почти прошел от пристани к мотелю, но остановился рядом с «Близнецом». У входа мялась молодежь. Школьники, курившие косяк. От них воняло марихуаной. У марихуаны весь странный запах, который легко узнать: будто помои пожарили. В Лос-Анджелесе на каждом углы несет марихуаной. Я даже не удивился, что детишки игрались именно с ней. Кто ее только им толкал в настолько маленьком городе?