— Как она пропала? — девушка стала чуть серьезнее. Я не хотел рассказывать, но рот сам открылся.
— Мы были в машине. Машина съехала с обрыва. Мне пробило грудь, затем машина загорелась. Я получил ожоги третьей степени. В больнице, когда я пришел в себя, мне сказали, что со мной в машине никого не было.
— Так ты стал веталой?
— Да. Джозабет дала мне свою кровь, когда я чуть не умер от передоза.
— Ты употреблял?
— Семь лет, но Джозабет давала мне свою кровь, чтобы организм не травился от наркотиков.
Я прочистил горло и смутился тому, что рассказал ей это. Я не озвучивал то, что озвучил длительное время. Не было поводов рассказывать, что горел, что умер, что у меня были передозировки и я не загнулся только благодаря крови Джозабет. Я помнил времена с наркотиками, но после обращения зависимость ушла. У меня не было желания принять что-то. Слишком был занят смешиванием собственной жизни с дерьмом. Теперь, начав разговаривать с Женевьевой из-за выгодного общения, я увидел будто себя со стороны, но в начале. Она прожигала молодость с наркотиками и, только думая о том, что она смертна, я понимал — жизнь имеет большее значение. Неужели и я, и она действительно хотели потратить свои годы на иллюзию счастья из-за препаратов? Но она этого не понимала и не поймет. Она слишком молода, чтобы понять. Возможно наркотики нужны, чтобы забыть о чем-то, но тогда я не могу ее судить, как старая бабка. Я знал — когда тебе больно настолько, что перехватывает дыхание, наркотики вытаскивают тебя из плохого. Мы не можем справиться с болью. И это не слабость. Это показатель того, что когда-то мы слишком сильно любили.
— Твоя Джози с приветом, — вдруг констатировала Жен и театрально улыбнулась.
— Ого, — я ухмыльнулся, — Моя Джозабет с приветом? А ты нет?
— Я нормальная. Я без привета.
— Что, прости? Ты нормальная?
— Да.
Я не успел прокомментировать, Женевьева прошла мимо меня и, услышав, что я начал фразу, показала средний палец, не оборачиваясь. На рассвете солнце стало невероятно ярким. Сейчас часы показывали двенадцать и улицы города продолжали быть залиты светом. Дождь на Аляске зимой мне показался странным явлением, но только сейчас. Вчера я был охвачен другими мыслями.
Она зашторила все окна. Лучи больше не пробивались и не оставляли солнечные полосы на деревянном полу с облупившейся краской. На свету пыль была особенно видна, но, когда комната погрузилась в мрак, не казалось, что у Женевьевы так грязно.
— Я пытался прочитать ночью те документы, которые ты оставила на столе.
— Успешно?
— Самый худший почерк на свете.
— Хм, — она усмехнулась и взяла пару бумаг, — Какой комплимент. Но это черновики. В архиве больше.
— Вчера ты ткнула мне пальцем сюда.
— Да, а еще я вчера тебя поцеловала, поэтому не стоит верить всему, что я делаю. Собирайся в архив.
Женевьева ушла в комнату, дверь в которую я раньше никогда не замечал. Она сливалась со старыми светло-коричневыми обоями. Но цвет был неоднородный, поэтому, скорее всего, банально выцвел от старости. Я же вернулся в ванную комнату. Куртка на веревке высохла. Обогреватели стояли буквально во всех комнатах квартиры, а в уборной еще очень хорошо работало отопление. Умывшись и переодевшись, мы с Жен вышли из помещения. Дверь она закрывала дольше, чем ожидалось. Ее руки дрожали и ключ не сразу попал в замочную скважину, но, когда это произошло, она упрекнула меня в том, что я закатывал глаза. Глаза я не закатывал. Внешне нет.
В полдень на улицах нам встретились только пожилые люди. Подростки еще прохлаждались в школе, а взрослые на работе. Тишину перебивали только звуки проходящих поездов по рельсам на железной дороге поблизости, крик чаек с пристани, оставшейся позади нас, когда мы шли к центру Сакрилегиоса, и бой курантов на часовне, когда время достигло половины первого. Чем ближе к архиву, тем четче стали прочие ранее неслышимые звуки.