Я одной рукой сбросил фотографию с раковины. Она упала на пол. Рамка надломилась. Стекло треснуло. И это был единственный звук сквозь кромешную и пробирающую до костей тишину, помимо сбитого до чертей дыхания. Я хотел что-то сказать, заговорить с вывалившейся фотографией, но услышал, как голос надорвался. Я с размаху ударил рукой по кафелю и опустился на пол, закрывая лицо руками. Слезы катились по щекам. Они были горячими и успевали остыть к секунде, когда упадут со скулы на одежду или руки. Такими горячими. Напоминали о том, что когда-то тоска по ней и прожигающая грудь боль были горячими, а не давно остывшими и покрывшимися льдом.
Я просидел так очень долго. Мне не нужно было куда-то торопиться. Впервые за эти несколько месяцев поисков внутри себя я ощущал так четко тот надлом, который произошел давно, но никак не срастался, потому что я не позволял ему это сделать. Все ковырял и ковырял раны, давно ждущие момента, когда я остановлюсь и дам им стать одним шрамом. Шрамом, который не болит, но есть и только бесчувственно напоминает о том, чем он когда-то был.
В номер постучали. Я игнорировал стук, но затем услышал, как щелкнул замок. Кто-то открывал дверь запасным ключом. Я уже и забыл, что здесь персонал не воспринимает, когда не открывают двери или игнорируют, но в номере находятся. А может заходить вне зависимости ни от чего в номера распространялось только на ветал. Какие привилегии.
Мне пришлось встать. Когда в номер вошли, я уже закрыл дверь в ванную. На пороге стояла Джулс.
— Идем со мной. Я кое-что покажу.
Я вскинул бровь. Женщина не стала ждать, что я ей отвечу и просто ушла. Я взглянул краем глаза на окна и понял, что уже стемнело. Но за Джулс все же пошел.
Она приложила палец к губам, призывая меня быть тихим. Мы спустились на первый этаж максимально тихо. Коридоры были освещены желтым светом. Ни персонала, ни жильцов я не увидел поблизости. Сколько же часов было?
Джулс привела меня в конец восточного коридора на первом этаже и остановилась около комнаты с табличкой: «охранный пункт».
— В чем дело?
Женщина открыла дверь в помещение. Я заглянул внутрь и увидел, что вся комната была заставлена экранами, на которых застыли изображения разных частей мотеля в реальном времени. Самый примитивный кабинет охраны, в котором наблюдают за всеми камерами наблюдения. Ничего удивительного.
— Джулс?
— Наш охранник Алекс ушел на обед. Полчаса его буду подменять я. На компьютере на паузе стоит единственная запись, на которой есть твоя девушка.
— И ты дашь ее мне посмотреть?
— Да.
— Но почему?
— Потому что я заботилась о Женевьеве до тех пор, пока она не связалась с наркотиками. Дальше за ней присматривал Ленц, но теперь он отказался от нее после некоторых событий. Ленц рассказал, что вчера она была не в себе и ты привел ее домой. Ты помог ей, я помогу тебе. Смотри быстро и уходи, чтобы Алекс тебя не видел. Он тоже знает о веталах, но по отношению к тебе настроен очень негативно.
Я слушал Джулс, не решаясь прервать ее рассказ. Стоило ей закончить, как я кивнул ей, благодаря за помощь. Наверное, это больше походило на какой-то обмен информацией в русской мафии: кровь за кровь, жизнь за жизнь и все в этом роде, но меня такой подход устраивал и вопросы я не задавал. Что ж, от наркомании Женевьевы мне становится чуть легче жить.
Женщина осталась стоять за дверью, пока я сидел и смотрел запись, которую она вывела на монитор главного компьютера. Камера А. На ней была улица. Джозабет поднялась по ступенькам в «Дорожным дом». Она появилась в кадре прямо перед лестницей. Вероятно, перешла дорогу, а не пришла из-за угла. Затем кадр сменился. Камера Б. Дальше я видел, как она подошла к респшну, показала удостоверение личности и ушла. Камера А. Джозабет покинула пределы мотеля. Я не мог поверить, что теперь она попала в кадр несколько раз и я мог четко убедиться в том, что это она — ее лицо было видно. Меня бросило в жар. Я быстро провел ладонью по лицу, стирая пот.
Когда я вышел из комнаты, Джулс посмотрела мне через плечо.
— Это все? — спросил я, — В том смысле, больше ничего на нее нет?
— У нас больше ничего.
— В городе ведь есть еще камеры?
— Конечно.
— А записи с них кто-то может получить?
— Очевидно, что шериф.
— Записи хранятся, как какие-нибудь документы?
— Да. Их отдают в архив.
Архив. Ну конечно. Женевьева ведь там работает. Она должна знать что-то об этом. Или иметь возможность попросить передать ей записи сейчас. Только нужно уговорить ее или договориться. Что ей, конечно, может быть еще нужно, кроме наркотиков, которые Ленц мне не продаст уже, ей одной известно.