— Что это?
— С велосипеда упала.
— Да ну? — я перехватил вторую ее руку и отодвинул латекс. На этом запястье тоже самое. Только более отчетливое. Очевидно, Женевьева была левшой, — Обоими руками. Какая неудача.
— Отвали, Калифорния. Будто шрамы никогда не видел, — она дернулась.
— А тот, что у тебя на ключице? Твоих рук дело?
— Ты оглох? Отвали.
— Суицид или расстройство привычек и влечений?
— Отвали.
— Может быть все сразу?
Она повернулась ко мне достаточно резко. И также резко замахнулась, собираясь ударить кулаком по лицу, но я перехватил ее руку. Второй она повторила тоже самое, как и повторил я. Так мы и остались стоять: она — со сжатыми кулаками, и я — накрывающий полностью ее худые костлявые кулаки. Руки скользили из-за краски на перчатках, но она давила сильно. Обычный человек не смог бы сдерживать ее так долго. Она была достаточно физически сильной, несмотря на хлипкое телосложение. Внешность бывает обманчива. С первого взгляда можно сказать, что она обычная начинающая наркоманка, а посмотришь на запястья и увидишь следы от попытки умереть.
— Почему ты такой придурок?
— Это просто вопрос.
— Я тоже просто спросила.
Она покачала недовольно головой. Ее нос задрожал, и она со всей силы стукнула меня ногой в колено. От неожиданности я шикнул и отпустил ее руки. Женевьева сняла с себя перчатки, бросила их в урну и ушла из ванной, ничего не говоря. Я слышал только звук посуды, за исключением моих сдержанных стонов от того, что она действительно сильно ударила. Но, очевидно, заслужено. Что на меня нашло. Стал лезть еще глубже в те дела, которые меня не касались от любопытства. Потому что Женевьева была ходячим знаком вопроса, к которому у тебя еще была такая же куча знаков вопроса. Но она не была той, кто раздражает тебя своими секретами, потому что ее секреты не были переоценены. Ее секреты были обусловлены. Они казались осязаемыми и непридуманными. А люди с непридуманной тайной обычно либо слишком просты, либо слишком страшны.
— Жен, — проговорил я с толикой ощущения вины за тупость, когда вышел из ванной, потирая колено.
— Да, ты конченый придурок, можешь не уточнять.
— Извини. Может быть тебе было неприятно слышать этот вопрос.
- — Нет, — она хлопнула дверкой холодильника и посмотрела на меня, — Мне не нравится, когда надменные мужчины, которым под пятьдесят лет, лезут в мою жизнь.
— Технически, мне двадцать семь, — я усмехнулся, и она закатила глаза. Я подошел ближе.
Мне показалось, что девушка стала будто другой. Она осторожно двигала руками, скрывая запястья. Ощущалось, что ей неловко находиться рядом. Будто я влез ей в душу и не вылезал оттуда, ковыряясь и ковыряясь. Но ведь эти шрамы заметны любому — она носит одежду с длинным рукавом не так часто, как с коротким. И, когда меня посетила эта мысль, я задумался. Обычно на ней мешковатые кофты, широкие рубашки или еще чего похожее, но, в основном, скрывающее шрамы. Или она переменилась, потому что я задавал вопросы тогда, когда никто этого не делал? Ворошил воспоминания, которые когда-то были ее реальностью, заставившей взять в руки острый предмет.
Я посчитал верным развеять обстановку, потому что понимал это ощущение, когда находишься один на один с тем, кто знает что-то слишком личное о тебе. Поэтому отодвинул край своей толстовки, открывая вид на ключицу. Наверное, сделать это было легче, чем я считал.
— Что ты делаешь? — спросила Женевьева и сделала спешный шаг назад, кладя руку на ручку сковороды, которую я отправил в раковину на мытье.
Меня смутил этот жест. Может быть она увидела угрозу. Но в чем? В том, что я спустил со стороны горла кофту?
— Я говорил, что машина загорелась. Когда мы попали в аварию с Джозабет, — ответил я ей. Она с недоверием присмотрелась, а затем подошла ближе обратно. У ключицы у меня были стянувшиеся рубцы от ожогов. Ничего красивого и привлекательного нет в шрамах. Тем более, когда они достались тебе посредством боли, — У ветал тело остается таким, каким было до обращения. Загорелся я и получил ожоги третьей степени до того, как умер. Они остались со мной.