Она насупилась и взглянула на меня исподлобья какими-то очень знакомыми глазами, но я не сообразил, где подобное видел. Девушка откатила рукава домашней рубашки, несмотря на то, что на руках оставил следы от краски и они могли испачкать одежду, и пальцами чуть стянула мою толстовку, чертовски знакомым дрожанием зрачков, спрашивая, можно ли. Я кивнул ей замешкав, что обычно не было свойственно для меня, если дело не касалось Джозабет.
Жен неосторожно провела подушечками пальцев по рубцам. Но неосторожно не значит неопрятно. Ее действия были похожи на мои, когда ожоги затянулись и я мог впервые увидеть кожу без перевязок: знал, что делаю, но казалось странным видеть.
— И с чего бы тебе мне показывать их?
— С того, что я видел твои шрамы, — несмотря на то, что рукава она спустила, я был выше и видел сквозь широкий конец рукава линии, с которых начинались ее порезы, — Жен, шрамы — это физическое проявление боли. Неважно, как ты их получил. Но твои шрамы не такие, как мои рубцы от ожога. Ты сама их нанесла себе. И, наверное, мне жаль, что тебе пришлось это сделать.
— Какой ты джентльмен, — она закатила глаза в своей манере и отошла в сторону.
— Нет. Я не джентльмен. Я человек. Точнее, помню, каково это им быть. Хотя человеком я был ужасным. На чем только не сидел. Даже на твоем тетрагидроканабиноле.
— И все же ты не похож на бывшего наркомана, — Женевьева зажгла огонь на конфорке, — С первого взгляда можно сказать, что ты просто очень злой Джеймс Дин.
— Что ж, мое настоящее имя действительно Джеймс.
— Калифорния тебе больше идет.
— А тебе идет имя… — я призадумался, но она перебила:
— …Алкоголичка.
— Однозначно.
Я приготовил все, что было возможно приготовить из того минимального набора продуктов, который у нее был. Пытался уговорить ее посмотреть хотя бы как готовить, чтобы она не загнулась, живя одна, но ее это вообще не интересовало. Ви подгоняли бесплатно еду в «Веранде Розы». Но сама разберется. Она физически не была ребенком. Морально, похоже, самый настоящий младенец — в состоянии только саморазрушаться.
Мы сели есть на за стол, а на стол тогда, когда Женевьева смыла с волос краску и вышла уже из ванной рыжей. Цвет был идентичен цвету ее отросших корней. На мгновение у меня случился триггер. Рыжие волосы — такие же рыжие, как у Джозабет.
— Когда мне было шестнадцать, я мечтала жить одна, чтобы можно было есть там, где я хочу, — произнесла Женевьева с набитым ртом и показала вилкой на наш сегодняшний «стул», — Поэтому теперь мне двадцать один и я ем, сидя прямо на столе.
— Ты жила не одна?
Конечно, было очевидно, что когда-то она жила не одна, потому что была когда-то ребенком, но думать о ее семье казалось странно. Если у нее есть семья, то где она? Где она была, когда Ленц рассказывал, что всегда он возвращал девушку обкуренной домой, а не кто-либо еще? Разве не в этом суть семьи — находить тебя и доставать из такого дерьма даже тогда, когда ты не понимаешь, что в дерьме?
— Эм, — девушка задумчиво поставила пустую тарелку на подоконник рядом и кашлянула, — Да. Поэтому пойдем посмотрим камеры. Архив закрыт для меня пока, но можно сходить к Рокс. У нее есть удаленный доступ к компьютеру отца и записям.
— Погоди, — я хотел остановить ее, но она проигнорировала меня и ушла в другую часть комнаты, доставая из-под завалов книгами пальто, — Как это архив закрыт для тебя? Ты там работаешь.
— Это сложно объяснить, но в любом случае выгоднее будет спросить у Рокс.
— И кто ее отец?
— Шериф.
— Шериф города — отец барменши из «Близнеца», в котором трется Ленц, толкающий наркотики и предлагающий «развлечься»?
— Да, совершенно верно. Идем, Калифорния.
На улице моросил дождь. Едва ощутимо, но, когда попадал на лицо, неприятно колол и раздражал. Я поспешно натянул на шапку капюшон от толстовки и Женевьева посмеялась с этого, прокомментировав, что теперь я похож на депрессивного телепузика в черном. Я закатил глаза, но лишь от того, что самому было от этого весело. Только не хотел признавать, что абсолютно не связанные между собой выражения, которые она иногда выдавала, заставляли меня хотеть не усмехнуться, не ухмыльнуться, а улыбнуться. Жен была похожа на того самого странного друга из дружной компании, который никогда не налаживает ни с кем достаточно близкий контакт, но забавит своим присутствием. По моей личной статистике такие странноватые друзья оказываются хранителями страшных тайн. Возможно к одной из таких тайн я подобрался непроизвольно слишком близко, когда увидел шрамы.
Мы прошли через пару кварталов к «Близнецу». Дома продолжали спать глубоким сном. Это был не Лос-Анджелес, который никогда не смыкает глаза. Наверное, я соскучился по крошечным городам, в которых, если что-то и происходит, то об этом знал абсолютно каждый. Жизнь в таких местах была отдалена от всего остального мира. Все знали друг друга, здоровались по утрам, но и сплетни разносились мгновенно, а на сплетнях держалась, держится и будет держаться социальная сторона песчинок на карте.