— Кто тебе рассказал о героине и алкоголе? — она поджала губы, отворачивая голову в сторону, подобно провинившемуся ребенку.
— Твоя соседка. Так, у тебя была передоз?
— Не нужно меня отчитывать.
— Это опрометчиво. Бухай, колись, кури сколько влезет. Но плохо от этого не мне или кому-то другому, а тебе будет.
— Ты ничего не знаешь обо мне.
— А ты обо мне. У нас все взаимно, Жен. Только мне сорок восемь лет и, когда ты родилась, мне было двадцать семь. Чуешь разницу? — я притормозил ее, одергивая за рукав широкого пальто, — Знаешь сколько у меня было передозов? Очень много. Но мне давала свою кровь Джозабет, чтобы я не сдыхал, когда накрывал очередной. А ты чертов человек. Ты можешь умереть. Твои раны заживают медленно. Твои кости могут сломаться. Я очень хочу осуждать тебя, но не могу, потому что понимаю. Я был таким же, только хуже.
— Ты закончил, папуля?
Я закатил глаза. Нужно было начинать вести счет, сколько раз в обществе Жен я закатываю глаза за минуту. Тысячу и один? Конечно, я относился к ней как к ребенку, но в действительности в глубине души даже не пытался осуждать. Я видел ее насквозь — мне так казалось в тот момент, когда мы шли бок о бок по улицам Сакрилегиоса. Мы были похожи с ней. Чертовски похожи. Только ее действия выглядели чуть более отчаянными, чем мои. В ее возрасте для меня все это было весельем. Я знал, что Джозабет сможет помочь мне, поэтому не задумывался о смерти как о чем-то серьезным. Даже сейчас я не могу представить себе, что мертв.
Я умер. Я не человек и на самом деле никогда не стану им. Никогда не почувствую зависимость от наркотиков, сигарет, алкоголя. Никогда не постарею и никогда не умру естественной смертью. Я никогда не заболею и никогда не смогу стать биологическим отцом для кого-то, потому что Джозабет была последней женщиной, с которой я мог быть.
У ветал не может быть детей от человека, но от другой веталы — совсем другой вопрос. Мы действительно размножаемся между собой, но у нас не рождаются такие же веталы. Веталы — мертвые существа. Мы застываем в том состоянии, в котором были до обращения. Наши раны затягиваются быстро, потому что тело возвращается к изначальному состоянию, а наша кровь и яд могут ускорять заживление травм обычных людей, потому что содержат в себе повышенное количество стимулятора белкового синтеза. Именно он отвечает за репартивную регенерацию — заживление ран и травм, но не отращивание новых конечностей. Поэтому дети от ветал — люди. Процент их выживаемости равен проценту смертности. Пятьдесят на пятьдесят. Обычно такие дети не выделяются на фоне других и ДНК у них абсолютно человеческое, потому что веталы сохраняют в себе те гены, которые были до обращения. Единственное отличие — в младенчестве у них есть четкое запоминание родителей. Первые пару лет в их памяти откладывается любой звук, произнесенный родителем. Песни или стихи. Но только именно родителей.
На полпути Женевьева стала чаще останавливаться и дышать. Она выглядела хуже, чем утром. Может быть из-за того, что в участке не ела почти. Может быть отходила от какого-нибудь наркотики. А может быть в ее кровь попало достаточно яда, чтобы заставить ощутить себя овощем. Люди с зависимостью легче поддавались и внушению, и яду. Вероятнее всего. Но при этом успехе, мне пришлось придержать ее. Как ни странно, но обошлось без долгих речей, которые могли бы привести к тому, что она даст мне в нос.
Мы вернулись в квартиру к Женевьеве и не обошлось без подозрительно приветствия той самой соседки, которую я видел вчера. Когда женщина ушла, закрыв за собой дверь на первом этаже, Жен повернулась ко мне, опираясь на стену:
— Она не здоровается со мной никогда.
— Теперь будет, — я повернул ключ в замочной скважине, — Ленц сказал мне, что она думает, будто мы любовники.
— Ужас, — девушка скорчила лицо и зевнула, входя в квартиру, когда дверь открылась, — Ненавижу маленькие города.
— Ты ведь здесь всю жизнь живешь.
— И что? Я бы с большой радостью переехала куда-нибудь. Куда угодно, где светит солнце.
— Любишь солнце?
— Нет, но солнце хотя бы не напоминает о Сакрилегиосе. Здесь практически всегда пасмурно. Я бы сменила обстановку. Побывала бы в казино в Лас-Вегасе, а потом проехалась бы по матери всех дорог и в конце — осела бы на пляже в Лос-Анджелесе и жила бы в палатке. Каждое утро начиналось бы с океана и заканчивалось им же.
— Мне кажется, ты бы надолго не смогла задержаться в Лос-Анджелесе.
— Почему?
Пока Женевьева снимала верхнюю одежду, я успел поставить чайник на конфорку и зажечь огонь.