В своих снах я часто видел ее и только ее. Мы были счастливы с ней, но затем под моими ногами раскрывала пасть земля и я проваливался в пустоту, которой жил каждую секунду без остановки двадцать два года. Иногда я не запоминала сны с ней или видел наше прошлое, но ничего больше. Кроме сегодняшней ночи на твердом старом матраце в квартире Женевьевы. Когда в своих пальцах я прекратил ощущать шелк рыжих волос Джозабет, лежа на переливающемся горячем снегу в горах на Аляске тысяча девятьсот девяносто седьмого года — за считанные недели до решающей аварии, разделившей мою жизнь на две части, небо потемнело, и я привстал, ощущая, как замерзаю. По моей кожи пробежалась корочка инея и следующий мой выдох превратил воздух в пар, разлетевшийся всепоглощающим туманом по пространству. Я видел сквозь белую пелену женскую спину. Нет. Девичью.
Позвонки выпирали из-под кожи, словно намеривались превратиться в лезвия и пробить собственную оболочку, а лопатки развелись в разные стороны — девчонка сидела, поджав под себя ноги и обняв их руками. Ее плечи подрагивали, и я присел позади нее, касаясь рукой область ребер. Она отреагировала и испуганно повернулась ко мне, глядя своими изумленными изумрудными глазами сквозь меня. И я понял, что знал эту девчонку. Это была Женевьева. Совершенно юная Женевьева.
— Ви?
Из обоих ее глаз полились две прозрачные слезы и спали со скулы на колени. Она была абсолютно голой, и каждая кость выпирала из тела, желая покинуть свое расположение. У нее были такие яркие и густые веснушки, что они образовывали не созвездия, а целое звёздное небо, усеянное не парочкой ярких небесных светил, а целым миллиардом. У нее были темно-рыжие ресницы и темно-рыжие волосы, отличающиеся от нынешнего цвета. Очевидно, такими они когда-то были.
— Ты в порядке?
Не знаю, почему я решил спросить именно это, но оно не повлияло ни на что, потому как мне никто не ответил. Ни собственное сознание, ни она сама. Все, что способна была делать юная девушка, которая совсем не была похожа на Женевьеву, смотреть, и даже не на меня. Мне казалось, будто я смотрю на совершенную противоположность Жен, которую знал. Эта противоположность была живой. Но насколько нужно быть живой, если жизнь тебе придает ошеломленный взгляд и дрожащие части обнаженного костлявого тела?
Она замелькала передо мной, а затем опустила ноги перед собой и раскрыла прежде сжатые кулаки. Я видел четыре кровоточащие раны в виде полумесяцев. Под короткими ногтями скопилась свежая и застывшая кровь, которая на подушечках скопилась и превратилась в крупные шматки пыли. На ее ребрах расположились сине-красные блики, начавшие сверкать, как только я обратил на них внимания. Женевьева светилась всем своим нутром. Это напоминало свет ее души. Она приоткрыла рот, желая что-то сказать, но вместо ответа раздался только шум. Кто-то включил неработающий канал на старом ламповом телевизоре. Я только закрыл руками уши и зажмурил глаза. Шум нарастал. Его становилось больше и теперь он проник внутрь меня самого. Я сам шумел. Но как только открыл глаза, понял, что это вовсе не шум от телевизора. Он исходил от воды. И я сам сидел в полной ванне. Вода перетекала уже за бортики, но я не мог быть уверен, чего было больше — ее или слез Женевьевы.
Она рыдала без звука и без эмоций. Только соленые ручьи стекали по розовым щекам с запавшими скулами. Я сидел в ванной вместе с ней — напротив нее, но она, кажется не видела меня. На вид я могу дать ей не больше пятнадцати лет.
— Ты, — хотел было я начать, но понял, что мой голос пропал. Я понимал, что произношу слова, но сам не слышал их. И стоило мне поднять руки из воды, я понял, что вдоль моих вен возникли продольные раны. Из них сочилась кровь и окрашивала воду в темно-красный. Но эти следы расположились точно также, как были расположены шрамы на руках у Женевьевы. И я взглянул на девчонку. Ее руки лежали под водой и вокруг них образовалось кровавое пятно. Вены вскрыты, — Так тебе было пятнадцать. Да? Когда ты порезала вены?
Я знал, что она не слышала меня. Я сам себя не слышал. Поэтому решил просто коснуться ее. И кожа была совершенно ледяной. Такой ледяной, что спустя секунду я убрал руку. Как лед. А затем громкий стук. Громче, чем шум воды. И повторившийся стук. Снова и снова повторившийся, подобно звонку на урок, потому что сразу после него Женевьева достала со дна ванны медицинское лезвие и приложила его к уже нанесенному порезу, делая его глубже. Но я вдруг перехватил ее ладони и постарался остановить, невзирая на их холод.