— Ну как поиски, Шерлок? — спросила с усмешкой Женевьева, когда я подошел ближе.
— У меня скоро перегорит фонарик.
— У меня есть запасные батарейки для него. Дать?
— Дать. Но через минуту. Нужно подумать. Мне кажется, будто мы делаем что-то не то.
— Присаживайся, — она похлопала рукой с карандашом по земле рядом, — У нас с моими воображаемыми друзьями есть горячий чай.
— Присаживаться?
— Да. Знаешь, это когда ты…
— …Я знаю, что значит присесть.
— Так в чем проблема?
— В том, что ты сидишь на могиле какое-то человека. Кто это вообще? — я посветил на надпись и… — Маркус Грейс. Это твой…
— …отец, — девушка немного переменилась в голове и сделала глоток чая, — Он ненавидел, когда кто-то вроде тебя придавал много значения мертвым телам. Он был католиком и верил в то, что покинувшей тело душе все равно, что происходит с кожей и костями. Поэтому в один из последних дней жизни сказал мне, — она замолчала, тихо выдыхая и я все же сел рядом, пытаясь вглядеться в ее лицо, но она прекратила мои попытки, забрав из рук мой фонарик, а свой отодвинув в сторону, — Чтобы я не приходила к нему после его похорон, а если и приходила, то не вела себя так, будто под землей лежит он, потому что под землей лежит просто его тело, которое он уже покинул.
— Твой отец умер от болезни?
— Да. У него был рак мозга.
Я не был уверен в том, что она плачет или что-то вроде, но голос звучал потеряно, поэтому мне показалось, будто я здесь лишний. Женевьева была из тех, кто переживает горе самостоятельно и не нуждается в поддержке других, но я всегда был сторонником мнения, что самые независимые и бойкие люди больше всего на свете нуждаются в друге. В человеке, который не останется равнодушным по отношению к ним и будет рядом в грозу.
— Из-за этого ты порезала вены?
Она опустила голову и повернула ее ко мне. Я не знал, куда именно она направила взгляд, но точно не мне в глаза. Вероятно, смотрела в плечо и в руки, в которых я все еще держал бумажку с загадкой Джозабет.
— Нет, Дин, я не из-за смерти папы порезала вены.
Дальше спрашивать я не мог. Будто боялся получить ответ на вопрос, который назревал, но не считал, что в ее прошлом могло было случиться что-то еще страшное. Но нам не дано знать о борьбе, которую ведет человек внутри себя, поэтому мы должна оставаться добрыми. Ко всем. Всегда.
— Можно я..?
Я быстро убрал записку в карман и завел свою руку ей за спину, осторожно касаясь дальнего плеча. Она ничего не ответила. Только наконец посмотрела мне в лицо, и я видел это лишь благодаря свету ее фонарика. Она кивнула мне неуверенно, и я обнял ее, слегка прижимая к себе. Объятия с Женевьевой напоминали объятия с кактусом, потому что она была колючей, и я не имел ни малейшего понятия, как это вообще кончится. Но ощущал всем нутром, что должен это сделать, потому что иногда нам нужен физический контакт с кем-то. Потому что иногда расстояние, которое возможно преодолеть, угнетая намного больше, чем кажется. Потому что иногда это приближает нам к человеку больше, чем можно подумать.
— Я соболезную о том, что твоего отца нет, — тихо проговорил ей я.
— Все нормально. Он умер давно. Мне было четырнадцать. Я свыклась с этой мыслью. Тем более, что не он первый отец.
— В том смысле, что…
— …я приемная. И ничего не знаю о своих настоящих родителях.
— Ты хотела бы их увидеть?
— Нет, — она ответила очень резко, будто речь была отрепетирована, — Я думала об этом, но я не хочу знать людей, которые бросили меня.
Девушка отпрянула назад и выдохнула чуть более бодро, чем прежде.
— Чай? — спросила она и я спешно кивнул, не задумываясь даже о вопросе, — Тогда посвети мне.
Я взял у нее фонарик, навел луч на ее руки и заметил, что все это время на коленях у нее лежала блокнот с каким-то рисунком. Я даже не придал значения тому, что именно она рисовала. Но вдруг заметил какое-то странное сходство. Изображение явно что-то напоминало, и я забрал его, пока ее руки были заняты заливанием чая. Не успела она возмутиться, как меня осенили две вещи: я никогда прежде не видел, что Жен рисует, хотя мы жили вместе и на рисунке был Сэл. Он сидел на стуле рядом с больничной койкой и смотрел вперед. Позади него старый телевизор. Уже знакомая мне одежда. Та самая толстовка со значком, который ему подарила Патриция во время войны. Он был вместо обручального кольца. Женевьева, пусть и коряво, но нарисовала Сэла Хольмана в тот момент, когда я вышел из комы и увидел перед собой его. Двадцать два года назад. После аварии.