Через минут десять он зашёл в комнату: с мокрых и оттого немного потемневших волос стекала вода, капли пробегали по крепкому торсу и терялись под полотенцем, повязанном на бедрах.
Тело Сикариуса было изуродовано множеством шрамов, особенно в области живота, рук и спины. Некоторые из них напоминали узоры и руны, как будто кто-то сознательно вырезал их на его коже. Парень никогда не рассказывал, как он получил эти раны, и всегда приходил в ярость, если его зверушка хотя бы касалась этой темы.
На голове среди волос так же терялись белоснежные, заострённые ушки, которые торчали из пепельных прядей так, словно он всегда был насторожен. Их сразу можно отличить от тех, что были у Рэмми, так как у этого парня они волчьи, острые и длинные. А вот хвоста у оборотня почему-то не было.
Когда он подошёл ближе, внимание Рэмми вновь, как и каждый день, привлекли его странные глаза. Гетерохромия была ещё одной необычной чертой её хозяина. Его правый глаз, словно сапфир, переливался голубыми оттенками, в то время как левый блестел зеленью, как чистый изумруд. Мрачная чёлка спадала на глаза, подчеркивая их необычную красоту. Кожа парня была крайне светлой, почти белой, что напоминало альбиноса. Волосы также имели пепельный оттенок, но вот ресницы и брови были немного темнее, создавая контраст. Взгляд Сикариуса выделялся черной линией вокруг глаз, и так и не удалось понять за всё время, был ли этот эффект результатом макияжа или природной особенностью.
— Киирааа, — протянула девочка, её голос звучал мягко, но с оттенком нетерпения. Он вскочила с кровати, потянув к нему свои ручки.
— Иди ко мне, Рэмми, — его голос звучал более тяжело, властно, чем у Мэрлина, был лишён той шутливой заискивающей нотки, и потому так нравился девушке. Пока она раздумывала об этом, парень прошёл по комнате и взял со стола небольшую тёмную бархатную коробочку, которую принёс ещё вчера, но в порыве страсти совершенно позабыл о ней.
Рэмми подошла к нему. Тогда он открыл её и достал оттуда чёрный кожаный ошейник, слабо улыбнулся одним уголком губ, и приказал малышке убрать волосы, на что она покраснела и прикрыла шею ладошками.
— Кира?
— Не называй меня так, сколько ещё я должен повторять и наказывать тебя? — его властный тон звучит сердито, но каждый раз замечание по этому поводу безрезультатное. Пора бы смириться.. Взяв ошейник, а коробку швырнув обратно на стол, он снова проговорил, но уже с некой страстью в голосе, — будь я в плохом настроении.. Ладно.
Она с облегчением вздохнула и быстро собрала свои волосы в хвост, открывая для хозяина шею.
— И что это значит? Я теперь твоя зверушка?
Парень с довольным лицом посмотрел на неё, подошёл ближе и обвил кожаной лентой её тонкую шею.
— Так нормально?
Девушка кивнула на его вопрос, тогда Сикариус затянул украшение туже, намереваясь причинить некоторый дискомфорт.
Рэмми поправила волосы, и ответила, посмотрев на себя в зеркало.
— Да, хозяин.
В отражении она видела, что на ошейнике маленькими буквами выбита надпись: «Рэмми. Хозяин — Сикариус».
Глава 2.
День тянулся, и Рэмми снова начала ныть о прогулке, не переставая жаловаться на то, что ей жизненно необходимы те самые вкусняшки, которые она когда-то ела для поднятия настроения. Сикариус вздохнул, уже привыкший к её капризам, и с явным раздражением начал одеваться. Он, конечно, не собирался сразу поддаваться, но не мог не признать, что её настойчивость порой переходила все границы. Фыркая, тот натянул рубашку и, наконец, встал перед ней, готовый отправиться в магазин.
Сегодня было исключение. Порой, несмотря на свою строгую позицию, он всё же баловал её, пусть и не часто. Но после того, как ушастая устроила ему настоящую кулинарную войну, травя его горелым мясом всю неделю за то, что он не купил ей лакрицы, тот понял — с этой девочкой нужно иногда идти на уступки.
К слову о быте, их дом в городе был постоянным, но спокойствия не было. Частые срывы Сикариуса, его неконтролируемые порывы, когда он напивался и начинал устраивать дебоши в клубах — драки, агрессивные приставания к девушкам — вынуждали их снова и снова менять место жительства. Каждый раз, когда о его проделках становилось слишком громко, они уезжали в более безопасное место, ожидая, пока страсти немного утихнут, а память о его выходках станет более размытой.