– А что это с ним, а? – произнес женский голос, молодой, с растянутыми равнодушными интонациями.
– Ужас какой! Разве можно было так надрываться? Обыкновенная же репетиция…
Этот голос тоже был женский, но немолодой и потому сочувственный.
– «Скорую»!
Рената крикнула снова и на этот раз сама расслышала в своем голосе отчаяние.
– Побежали уже к телефонам, побежали. – Рядом с ней на корточки присела актриса в черном гимнастическом трико – та самая, с растянутыми интонациями. – Мы же телефоны в гримерках оставляем. Сейчас врачей вызовут. А он что, умрет? – опасливо спросила она.
Рената убить ее была готова за этот вопрос и за эту опаску в голосе! Такая опаска появляется в голосе равнодушного человека в ответ на чужое несчастье. Рената всю жизнь ненавидела отвратительную природу такой опаски: желание избежать мелких затруднений в собственной жизни, пусть даже ценой жизни чужой.
– Он не умрет, – не глядя на девушку в трико, резко бросила она.
Конечно, ничего не надо было на этот вопрос отвечать. На гнусный этот вопрос! Или просто Рената ненавидела сейчас весь мир? Да нет, никакого ей не было дела до всего мира – расстегнув Винсенту рубашку, она массировала его грудь. Она делала это почти машинально, просто для того, чтобы хоть что-нибудь делать. Сердце у него все-таки билось, но вряд ли непрямой массаж мог сейчас оказаться панацеей.
Время стучало у нее в висках, только время! Секунды, минуты…
– Я уже вызвал! – Рядом с Ренатой присел на корточки худой высокий парень. – Я по телефону сразу сказал, что у него сердце. «Скорая», если сердце или кровотечение, то быстрее приезжает, я точно знаю, у меня сестра сердечница.
Он старался ее успокоить, но голос у него самого испуганно дрожал.
Винсент лежал неподвижно. Хоть ресницы бы дрогнули! Ничего, ни единого движения… Но пульс у него все-таки был, правда нитевидный; Рената все время держала его за руку, словно боялась, что, отпусти она его запястье, и эта ниточка сразу исчезнет.
– Может, его куда-нибудь перенести? – спросила женщина – та, немолодая, с сочувственным голосом. – Нехорошо, может, на полу…
– Нет, – все так же резко, жестко ответила Рената. – От этого ему лучше не станет точно, а хуже – может.
– А вы вообще-то кто? – спросила девушка в черном трико.
Конечно, она хотела узнать, кем Рената приходится Винсенту. Но Рената не собиралась ей это объяснять.
– Врач, – сказала она.
– Тогда почему вы ему не поможете?
– К сожалению, я не кардиолог.
Рената удивлялась себе: в ту минуту, когда она увидела, как Винсент падает на пол, ей показалось, что мир сейчас разлетится вдребезги и сама она разлетится вдребезги тоже – от отчаяния, которое ее переполняет. Теперь же она чувствовала какую-то ледяную сосредоточенность. Нет, не сосредоточенность – в ее сосредоточенности сейчас не было бы смысла, – ужас она чувствовала, вот что. И только этот леденящий ужас позволил ей не умереть на месте, прямо здесь, рядом с его синим виском, с белой как мрамор, как мел его рукою.
По полу метнулся сквозняк – подняв глаза, Рената увидела, как распахивается двойная дверь, ведущая из фойе в зал, и по проходу между рядами быстро идут врачи в синих костюмах «Скорой». Но она почему-то не почувствовала облегчения, которое почувствовал бы любой человек при появлении помощи в такой ситуации. Может быть, она только потому его не почувствовала, что слишком хорошо знала, насколько не всесильны бывают врачи. А может, ужас, охвативший ее, заледенил ей сердце слишком глубоко, чтобы растаять сразу.
Глава 3
– Но почему же ты ни разу мне об этом не сказал?
Рената сжала руку Винсента крепко, почти сердито. Но, правда, тут же ее отпустила и даже свою руку отдернула. Невозможно было сердиться, глядя в его белое лицо, в глаза, обведенные черно-синими кругами.
Он сразу же взял ее за руку снова и улыбнулся виноватой улыбкой.
– Я не хотел тебя тревожить. И это было совсем не нужно. Ты все равно не могла бы мне помочь, а только побеспокоилась. Мне надо просто сделать операцию для сердца, и она не очень сложная. Это шунтирование, его делают уже много-много лет всем людям.
– Но ты же не сделал!
– Я собирался. И я уже делал – не шунтирование, но одну очень похожую процедуру для сосудов сердца. Значит, у меня есть опыт.
– Очень тебе помог твой опыт, – расстроенно и сердито проговорила Рената.
– Но, конечно, помог! – Он успокаивал ее изо всех сил. Даже пот снова выступил у него на лбу. Рената быстро вытерла ему лоб полотенцем. – Я знал, что успею поставить спектакль до того времени, когда надо будет ложиться в больницу.
– И ничего ты, выходит, не знал!
– Почему ты так думаешь? Я сейчас немного поздоровею, выйду отсюда, поставлю спектакль, а потом поеду в Голландию и буду оперировать сердце.
– Отсюда ты выйдешь только для того, чтобы улететь в Амстердам, – отчеканила Рената. – И отправишься из больницы не в театр, а прямым сообщением в аэропорт. Даже домой не заедешь. Я лично за этим прослежу. Сразу же, как только врачи тебе разрешат, – уточнила она.
– Я буду здоров очень скоро. Врачи уже разрешили мне вставать и даже ходить.
Он смотрел на Ренату и уговаривал ее как ребенок, но руку ее при этом держал в своей совсем иначе – очень по-мужски. И никто, и никогда так не держал ее руку…
– Скоро, скоро будешь здоров. – Она не выдержала его взгляда и улыбнулась. – Скоро в парке с тобой будем гулять.
– Ты говоришь как врач с больным.
Винсент тоже улыбнулся.
– Нет. Я говорю как… – Тут Рената смутилась. Она не могла вслух произнести что-нибудь вроде «как любящая женщина с любимым мужчиной»; подобные слова резали ей ухо. Она торопливо проговорила: – В общем, я очень этого жду. – И добавила: – Только ты все равно напрасно не сказал мне, что у тебя больное сердце.
– Просто я сам про это не думал. Ведь такое сердце у меня было всегда, и я привык.
– А что тебе снилось в ту ночь? – вдруг спросила Рената.
Мысль про тот сон накануне приступа, о котором он не захотел ей рассказывать, не давала ей покоя все время, что он был в больнице. Правда, спросив об этом, она подумала, что Винсент, может быть, не поймет, какую ночь она имеет в виду.
Но он понял это сразу. Как всегда сразу понимал то, о чем она едва успевала подумать.
– Это не было что-то определенное, – сказал он. – Не гроб или черная кошка. Но это был страх. Просто чувство страха, очень сильное. Такое чувство страха, которое связано со смертью. Конечно, такой сон я увидел только потому, что в сердце уже были плохие процессы. И конечно, я не захотел тебе его рассказать, чтобы ты беспокоилась. Теперь мне стало лучше, и такие сны я больше не вижу.
– А какие сны ты теперь видишь? – спросила Рената.
Ей хотелось отвлечь Винсента от мрачных мыслей. Правда, глядя в его глаза, трудно было представить, что хоть какие-нибудь его мысли могут быть мрачными. Вот когда глаза у него были закрыты, когда голова его лежала у нее на коленях тяжело и безжизненно, тогда всю ее, от кончиков пальцев до самого сердца, охватывал ужас. А теперь она была спокойна и почти весела.
Теперь она была счастлива.
– Теперь очень разные, – ответил Винсент. – Но всегда в моем сне бываешь ты. Или твое лицо, или просто чувство, что это ты. – И, улыбнувшись, добавил: – Очень жалко, что тебе все-таки не разрешают оставаться у меня ночью.
Винсет лежал в отдельной палате, в специальном корпусе Боткинской больницы. Когда в то жуткое утро врачи «Скорой» попросили Ренату найти у него в кармане паспорт, за обложкой этого паспорта она нашла и страховую карточку. Страховка оказалась какая-то очень дорогая, поэтому Винсента и отвезли сюда. Но оставаться с ним на ночь ей в самом деле не разрешали – говорили, что это только повредит, потому что ему нужен полный покой.
Улыбка еще освещала его лицо, а глаза уже стали задумчивые.
– Ты думаешь о спектакле? – догадалась Рената.