Не успел Стас открыть рот, чтоб аргументированно отмазаться, как прошения хлынули со всех сторон.
Сидельцы принялись горланить, наперебой выкрикивая имена родственников, названия деревень, фортов, городов. Каждый надрывался что есть мочи, стараясь переорать разом вскипевшую толпу. В ближней камере началась драка за место у решетки. Люди отпихивали друг друга, протискиваясь поближе к своей единственной надежде на спасение. Падали на колени, рыдали, умоляли…
Худющий парнишка лет семнадцати оказался прижат к прутьям напирающей сзади людской массой, но все равно продолжал беззвучно шевелить губами, глядя на Стаса, как на спасителя рода людского.
Пожилая женщина, лопочущая что-то про сыночка Лешеньку, резко отшатнулась, получив локтем в зубы, бухнулась на пятую точку и заревела, размазывая кровь по морщинистому лицу.
А толпа продолжала гудеть, обрушивая на Стаса нескончаемый поток бессмысленной информации.
– Заткнулись все! – проорал он так, что у самого в ушах зазвенело.
Сначала примолкла ближняя клетка, за ней вторая. Оставшиеся три, насторожившись, тоже сбавили громкость. И наконец, в бараке снова воцарилось молчаливое тревожное ожидание.
– Я иду в Арзамас и никуда больше, – заговорил Стас, дождавшись тишины. – У меня нет ни малейшего желания носиться по округе с вашими весточками. – Толпа разочарованно вздохнула. – Да и кто сюда попрется вас, людоедов, выкупать? Думаете, в Первомайске или в Тенгушево об этом не знают ничего? Так что сидите уж, жрите свой бульон да помалкивайте.
Услышав это, народ совсем приуныл. То тут, то там зазвучали всхлипы, переходящие в плач.
Парламентер, утирая сопли, раздосадованно покачал головой и одарил Стаса недобрым взглядом.
– Ну и сука же ты, – произнес он пустым, лишенным эмоций голосом. – Ведь мог хотя бы соврать.
Стас не нашел, что ответить на эту инсинуацию, и, решив закончить бесперспективное общение, удалился обратно в угол. Но спать уже расхотелось. Все мысли были заняты нежданным визитом Коллекционера. «Скользкая тварь. Как он ухитрился из застенков муромских выбраться? Как меня разыскал? И самое интересное – что у этого гада на уме? Зачем ему меня отсюда вынимать? Грохнуть и перед заказчиком отчитаться? Сложновато будет. Это ты, паскуда, раньше из засады шмалял, а сейчас-то хер. Главное – не с пустыми руками за ворота выйти. Да, тут подумать нужно. Добровольно он мне ствол не выдаст – это факт. Себе заберет? Но как? Мы же друзья – не разлей вода. Некрасиво получится друга закадычного, словно раба, перед собой гнать. Эхе, – Стас улыбнулся, довольный ходом мысли, – первую оплошность ты, поганец, уже допустил. Тебе бы меня выкупить и проблем не знать, а с деньгами-то, видать, облом, не разжился по дороге. Вот и приходится теперь спектакль разыгрывать. Но, с другой стороны… – улыбка исчезла, сменившись хмурым выражением. – Нет-нет, такого допускать никак нельзя. Думай, Станислав, думай, если не хочешь, чтоб этот выродок у тебя в печенке ножичком ковырялся».
За разработкой будущей стратегии время пролетело незаметно, и только скрип дверных петель вырвал Стаса из хитросплетения мыслей.
Брат Николай в сопровождении еще одного «блюстителя веры» подошел к клетке и звякнул ключом о прутья.
– Вставай, – обратился он к Стасу тоном чуть менее презрительным, нежели ранее. – К стене.
Стас послушно выполнил приказ.
Ключ в замке повернулся, и дверь камеры открылась.
– Выходи.
Столь ранняя побудка, еще до выгона рабов на трудовые подвиги, Стаса немного обеспокоила, хотя он и сомневался, что неугодных здесь принято на заре расстреливать. «Нет, вряд ли. Захотят пришить, пришьют без затей, прямо в клетке, а может, забьют до смерти, чтоб патроны не тратить, или мачете свои в ход пустят. Ну вот, двор прошли – уже хорошо. Значит, жить будем, вопрос только в сроках».
– Куда идем-то? – решил Стас прояснить ситуацию.
– Отец настоятель говорить с тобой будет, – ответил Николай.
– На какую тему?
– Придем – сам узнаешь.
Г-образный тупик меж тем остался позади, и троица свернула налево.
Монументальное сооружение, занимающее центр площади, оказалось храмом, как Стас и предполагал. Николай отворил тяжелую резную дверь и мотнул головой, приглашая зайти. Изнутри потянуло мягко обволакивающим ноздри запахом ладана. Оштукатуренные стены первого этажа и потолок были украшены росписями, не слишком искусными, но сделанными явно с душой и большим старанием. Сюжет их вращался по большей части вокруг батальных сцен. Одна фреска изображала богатыря верхом на могучем коне, крушащего супостатов пудовой палицей. На другой – кисть художника запечатлела отпевание убиенных русских витязей. Третья повествовала о воздаянии по заслугам пленным басурманам. И далее в том же духе. При этом автор явно не чурался кровавых подробностей и не особо стремился следовать церковным канонам. Красные тона превалировали в общей палитре, струясь из отрубленных голов и конечностей. У центральной стены размещался небольшой иконостас, заполненный сплошь новоделом. Наиболее интересный экземпляр демонстрировал прихожанам лик святого-воина. Ошибиться в том, что с иконы на паству взирает именно воин, а не какой-нибудь бесполезный великомученик, не представлялось возможным. Суровое лицо, обрамленное седой бородою и искрящимся нимбом, хранило печать военной мудрости, багровая мантия собиралась в складки на могучих плечах, а руки сжимали АК, расписанный золотом. Судя по тому, что эта икона занимала центральное место в храме, запечатлен на ней был не кто иной, как Илья Муромец. Об этом свидетельствовал и текст молитвы, выведенный на стене чуть выше иконостаса. Молитва была весьма длинная, да к тому же еще и на церковнославянском. Стас пробежал глазами по диагонали, выхватив из середины текста довольно любопытный фрагмент: «…да познаем согрешения наша и покаемся во гресех наших и восприимем силу духовную, да и крепость телесную обрящем, еже и в привременном веке возмощи нам житие свое исправите и Русь Святую возродити…» Но в суть вникнуть не успел, будучи препровожден через молельный зал к ведущей наверх лестнице.