На общем фоне особенно выделялись две мысли: первая – о Коллекционере, вторая – о Бульдозеристе. Одна, запуская свои мерзкие щупальца глубоко в мозг, питала его картинами кровавых пузырей, раздувающихся на вскрытом горле. Другая – рисовала фантасмагорический натюрморт из сломанных костей и лопающихся под траками внутренних органов. Оба «художественных полотна» конкурировали за звание главного ночного кошмара, чаще остальных мелькая в череде багровых всполохов, растерзанного мяса, выныривающих из темноты уродов, Старших Братьев и прочей чертовщины, мешающей здоровому сну.
Стас несколько раз за ночь вставал с кровати и мерил шагами подвал в надежде пустить мысль по оптимистичному руслу. Но как только подготовленное сознание окутывал Морфей, вся жизнеутверждающая концепция рушилась и тонула в крови.
Закончился этот кошмар ближе к девяти утра. Люк открылся, и голос охотника донес благую весть:
– Собирайся. Война началась.
– Как я их отыщу? – Стас шагал вслед за Коллекционером, на ходу пристраивая за спину вещмешок. – Доведи хоть поближе, чтоб не плутать.
– Может, еще прямо к Бульдозеристу за ручку отвести? Найдешь, не маленький. Большущий забор с вышками и колючкой. Мимо не проскочишь. В крайнем случае спросишь у кого-нибудь. Как доберешься, охране скажешь, что наниматься пришел. Мол, слыхал, что бойцы требуются. Тебя должны будут проводить к Гематоме – это правая рука Бульдозериста. Станут расспрашивать – держись своей легенды, дескать, занесла лихая в ваши края, на мели, покажите, кого убивать. Особо не завирайся. Мутаций себе никаких не выдумывай. Ну, лац и лац. Им теперь не до чистоты рядов.
– Соображу. Ты лучше скажи, где этот пулемет сраный искать нужно.
– Ну епт! Ясное дело – не в казармах. Скорее всего, в кабинете Бульдозериста. Так что старайся быть ближе к штабу. Мелькай там при любом удобном случае, но так, чтобы лишних подозрений не вызывать. Пусть охрана к тебе привыкнет. Заведи знакомства среди тех, кто вхож к начальству. Расспроси ненавязчиво. Чего, тебя всему учить, что ли?
– Бля, да на это месяц уйдет.
– У нас нет месяца, только пять дней. Жить захочешь – уложишься. Вот не упрямился бы с автоматом, не надо было бы и напрягаться. Кстати, чем он тебе так дорог?
– Я уже рассказывал. По наследству получил его от хорошего человека.
– Где ж ты такого нашел?
– Судьба свела.
– А потом развела, как видно? Дуба дал человек?
– Не знаю, – раздраженно огрызнулся Стас.
– Это как так, «не знаешь»?
– Пропал он. Вышел покурить и пропал с концами. Ясно?
– И давно? Ах да, семь лет назад, ты же говорил. А звать как?
– Леха Москва.
Ухмылка застыла на лице охотника и плавно сошла на нет.
– Слышал о таком? – спросил Стас, не дождавшись от Коллекционера новых инсинуаций.
– Никогда, – покачал тот головой и остановился. – Ну все, дальше один пойдешь. Топай в этом же направлении, никуда не сворачивай и минут через пятнадцать упрешься в забор. Повернешь налево, обойдешь угол и увидишь ворота. Дальше знаешь.
– А ты что будешь делать?
– Хромого навещу. Ну а там видно будет. – Охотник повернул назад, но, сделав несколько шагов, притормозил и оглянулся. – Да, вот еще что: если проколешься, про меня забудь. Так твои шансы будут выше. Начнешь трепаться, и они станут равны нулю. Бывай.
– Бывай, – обронил Стас вслед удаляющейся фигуре и продолжил путь.
Фраза об «этом же направлении» звучала как натуральное издевательство. Через пятнадцать минут ныряния из проулка в проулок Стас ни к какому забору так и не вышел, оказавшись посреди улицы, полной торговых лавок и мастерских.
День выдался погожий, и вокруг царило оживление. Шатались взад-вперед зеваки, проезжали мимо подводы с товаром, зазывали покупателей торгаши. Жизнь города шла своим чередом. Но обыденная в любом другом месте картина здесь виделась совершенно иначе. Стас шагал вдоль торговых рядов и не мог отделаться от ощущения, будто попал в какой-то сумасшедший балаган, в цирк уродов, где скопище омерзительных тварей корчится и гримасничает, стараясь походить на людей. Вот перекошенный лилипут с огромной, напоминающей жабий зоб опухолью, торгует подтухшей кониной. Рядом костлявый дед с жиденькой бородкой, слипшейся от текущего из черных язв гноя, нахваливает шкуры, воняющие мочой. Чуть поодаль рыхлая, похожая на гигантскую картофелину туша вытянула руки-отростки, потрясает, звеня, упряжью. Пошлая, гротескная пародия на жизнь здесь заменила свой прообраз, вытеснив его полностью. И Стас вдруг почувствовал… почувствовал кожей взгляды. Косые, исподлобья, полные неприязни и злобы, они жгли спину, кололи затылок. Кто-то позади смачно сплюнул.