Контов, смущенный и угнетенный, ушел от Кучумова и отправился бродить по городу. То, что он видел, не могло привести его в сносное расположение духа. Душу надрывающие сцены на вокзале привели его в еще большее угнетение. Он чувствовал себя столь же несчастным, как и все эти навзрыд плакавшие женщины, сурово хмурившие брови и закусывающие губы мужчины.
Тяжелейших впечатлений было столько, что Контов чувствовал себя окончательно подавленным ими и, не находя никого, с кем бы он мог провести этот вечер, отправился домой.
У крыльца домика, где он жил, Контов, подходя, заметил шагавшую, словно часовой на посту, фигуру.
Подойдя ближе, он сразу же узнал в этом человеке своего бывшего друга Василия Ивановича.
– Вася, ведь это ты? – радостно вскричал он. – Наконец-то ты вспомнил обо мне! – Чувство искренней душевной радости охватило все существо Контова. – Ну, здравствуй же, здравствуй! Как ты обрадовал меня! – восклицал он, протягивая обе руки Иванову.
– Здравствуйте, Андрюша! – проговорил тот, несколько отстраняясь и не принимая протянутых рук. – Нехорошо мне…
– Что с тобой? – встревожился Андрей Николаевич.
– Ум мутится, душу щемит… Пройдемте к вам, спросить я вас хочу…
– Пройдем! – ответил Андрей Николаевич, несколько удивленный тоном Василия Ивановича.
Они ни слова не сказали друг другу во все время, пока в гостиной не был зажжен огонь. Контов попробовал растопить камин, но не сумел сделать это. Иванов живо развел огонь и лишь после этого подошел к Андрею Николаевичу.
Он был положительно неузнаваем. Куда девалась его добродушная веселость! В этом исхудавшем, осунувшемся, бледном человеке трудно было бы узнать разухабисто-веселого парня, всюду вызывавшего смех одним только своим появлением.
Он несколько минут стоял и в упор разглядывал Андрея Николаевича, как будто отыскивая в нем что-либо новое.
– Что ты так смотришь, Вася? – забеспокоился Контов. – Ты болен, что ли?
– Нет…
– Скажи же мне, что такое ты хотел спросить у меня…
– Спросить, как же теперь-то?
– О чем ты?
– Да о том же самом все… «Цесаревич»-то наш разбит ведь…
– Что же поделать?
– Да, что поделать… «Ретвизан»-то на мели лежит, и пробоина в нем громадная… «Палладушка», голубушка сердечная, тоже вся сама не своя стала… Жаль их!
Из груди Иванова вырвался тяжелый вздох.
– Грех такой, Вася, приключился…
– Грех! Верно вы это, Андрюша, говорите, что грех… Ох, сяду я, – падающим голосом проговорил он, – истинную правду сказать ты изволил: грех… Вот тут на заводе, где я работал, телеграмма получена… Как-то окольно она прошла, не то из Ляояна, не то из Чифу…
– Что-нибудь еще случилось, Вася?..
– Ох, еще, Андрюша, еще…
– Что же такое? Скажи, ежели знаешь…
– Другой грех… Бога не боящиеся японы нашего «Варяга» разбили…
– Что-о? – вскочил со своего места пораженный Андрей Николаевич.
– «Варяга», говорю, разбили, знаете, под Кореей он стоял… в Чемульпо… Так пришли они и разбили. Бой был, смертный бой, наши дюже бились, ихний капитан, Руднев по фамилии, сдаваться не захотел. Много наших побито… Океан крови христианской пролито, а мы-то с вами ничего, сидим себе, и таково-то нам хорошо…
Контов был несказанно смущен. Он знал Иванова и был уверен, что тот говорит правду, что известие его вполне достоверно.
– Попущение свыше, если так вот, как ты говоришь, Вася! – со вздохом проговорил он.
– Попущение! Верно сказал ты это слово, Андрюшенька, попущение! А ты мне скажи вот теперь еще одно слово: зачем ты сам-то этому попущению в руку играл? Зачем ты эти самые корабли наши топить способствовал? А? Чем тебе матушка Русь православная, страдалица великая, помешала, что противу нее пошел с ейными неприятелями? А? Скажи-ка мне!
Андрей Николаевич и с удивлением, и с сожалением смотрел на Иванова.
«Никак бедняга рехнулся?» – подумал он.
Голос Василия Ивановича рвался от волнения, все его лицо пошло багровыми пятнами, в глазах светился лихорадочный блеск. Волнение, овладевшее им, было так сильно, что голова парня тряслась, как у параличного. Он смотрел на своего друга детства, и в его взгляде ясно отсвечивались и величайший ужас, и величайшее презрение.
– Про какие ты, Василий, корабли говоришь? – строго спросил Контов.
– Про какие? – Василий Иванович засмеялся даже. – Разве ты позабыл, Андрюшенька? Про «Цесаревича» горемычного, про «Ретвизана», богатыря искалеченного, про «Палладушку»-матушку, про «Варяга», японцами забитого… Вот про какие… Твоих рук дело.
– Что? – вскочил с кресла Контов. – Повтори, что ты осмелился сказать?