– Я уже кое-что слышал! – заметил Куманджеро, поднимаясь со скамьи.
– Не сомневаюсь, ведь вы всеведущ!
– Нет не всеведущ, а люблю свое отечество, люблю, как никто не мог никогда любить.
– Я разделяю ваши чувства… Отечество должно быть прежде всего, мы сильны лишь нашим отечеством… Вы, кажется, хотите что-то сказать?
– Да…
– Я слушаю…
– Вы можете безусловно доверять Сузе…
– Я то же думаю… Он очень дельный молодой человек… Пойдемте же.
Граф поднялся и пошел к выходу. Куманджеро последовал за ним.
11. Отец и сын
Молодому Тадзимано очень хотелось немедленно вернуться домой и рассказать отцу о своей беседе с «железным патриотом», о странном намеке, сделанном им, но, спустившись в окружающий дворец парк, он сейчас же встретил несколько товарищей, заставивших его примкнуть к ним и пройти в караульный дом.
Здесь собрался пылкий, молодой народ, мечтавший о военной славе, о полях битв, громе орудий, победах. Молодость ведь везде молодость, и увлечения свойственны даже рассудительной японской молодежи.
Наступил уже вечер, начинало темнеть, когда Петр возвратился домой. Ни брата, ни сестры, ни ставшего их обычным спутником Иванова дома не было; старик Тадзимано оставался один. Сын застал его в крохотной комнатке за кипой газет, выписок, книг.
Отец сразу, только взглянув на лицо сына, понял, что тот пришел неспроста.
– Ты хочешь мне что-то сказать, Петр? – спросил он, устремляя на молодого человека пытливый взор. – Я вижу это. Садись и говори!
Петр сел против отца и в волнении потупился.
– Отец, – заговорил он, наконец, дрожащим голосом, – я пришел спросить тебя… Ответишь ли ты мне?..
– Спрашивай…
– Хорошо. Не гневайся, отец…
– И ты, и твой брат, и твоя сестра всегда были хорошими детьми. Я не думаю, чтобы твой вопрос мог возбудить во мне гнев. Всякий гнев, даже справедливый, есть огорчение, а ты не пожелаешь, дитя мое, огорчить меня.
– Нет, отец, нет, но я должен… Скажи мне, кто ты?..
Николай Тадзимано поднял голову и удивленно посмотрел на сына.
– То есть как «кто я»? – спросил он. – Твой вопрос действительно странен.
– Ты его поймешь, отец, если я предложу его тебе в другой форме. К какому народу ты принадлежишь?
Старик пожал плечами.
– К тому же, как и ты, – сказал он. – Я японец!
– Опять я не так спросил!.. К какому ты народу принадлежал, отец, раньше чем стать японцем?.. Отец, что с тобой? Тебе дурно?
Действительно, лицо старика сперва стало бледным, как полотно, потом вдруг все покрылось багровыми пятнами. Он слегка зашатался и беспомощно откинулся на спинку кресла, в котором сидел перед высоким вопреки японским обычаям столом.
Сын бросился к нему.
– Постой! – отстранил его старик. – Это ничего, это пустяки. Скажи мне, почему ты это спрашиваешь?
– Мне нужно знать это, отец… Верь, я имею на это причины!..
– Верю, иначе ты не стал бы спрашивать меня о том, что тебя не может касаться… Ты слишком хороший сын для этого…
Старик замолчал. Видимо, в душе Николая Тадзимано боролись самые противоречивые чувства. Он тяжело дышал, на его лбу проступил пот.
– Отец! – воскликнул Петр. – Если тебе тяжело ответить, то, умоляю тебя, молчи…
– Нет, зачем же? – горько усмехнулся старец. – Пришел час, которого я страшился более всего… Ну что же? Пришел, так пришел…
Он опять смолк, вздохнул и поглядел в угол, где перед иконой в богатой ризе теплилась, мерцая слабым светом, лампада, и вдруг, словно решившись, глухо проговорил:
– Я русский…
– Отец! – в ужасе отпрянул прочь молодой человек.
– Что с тобой? Что так тебя испугало? – вперил в него взор старец.
– Ты… ты – русский?
– Да…
– Стало быть, и в моих жилах течет русская кровь?
Старик утвердительно склонил голову.
– Я русский только по происхождению… да! Понимаешь, по происхождению… – заговорил он. – Отечество само разорвало со мною всякую связь… Понимаешь ли ты, юноша: всякую!
– Ты был изгнан?
– Я бежал!
– Что понудило тебя к этому?
– У меня отняли все дорогое мне, а потом лишили чести.
– Чести?
– Да… Меня обвинили в преступлениях, которых я не совершал.
– Стало быть, не отечество, отец, порвало с тобой связи, а ты с ним…
– Как хочешь толкуй это…
– Тогда ты страдалец и герой!
Старый Тадзимано усмехнулся и покачал своей седой головой.
– Нет, сын мой, я не герой, – тихо проговорил он, – позволь мне не говорить того, что мне так тяжело вспоминать. Прошу тебя поверить мне в одном: когда я был обвинен, я был невиновен… Когда это случилось? Мне больно вспоминать… больно, сын… От раны, которую нанесли мне тогда, до сих пор страждет моя душа… страждет, мой сын… Не надо вспоминать, не надо!