Ивао пристально и строго посмотрел на него.
– Нет! – отрывисто произнес он.
– Но тогда не могу ли я отправить письма с известием о своем отъезде?
– Вы заботитесь об уведомлении Ольги Кучумовой, – резко проговорил Ивао, – и забываете, что наступает время, когда отечество будет смотреть на вас как на мертвеца, хотя бы вы оставались живы… Вы заставляете несколько раз повторять приказания… Из вашей квартиры вы перейдете прямо на пароход… Я позабочусь, чтобы вам нашлось место. Идите!..
Тадзимано почтительно поклонился и вышел из квартиры Контова; он ясно понимал, что всякие просьбы будут излишни и что последствием их явится лишь усиленный надзор за ним, надзор тем более тягостный, что он был тайным.
Морозный воздух несколько освежил его горевшую огнем голову.
«Что это? Судьба? – чуть не вслух думал он. – Ведь теперь ясно, что Контов любит Ольгу, но как я смогу спросить ее, кого любит она?.. Я должен повиноваться приказанию, но… но я должен и решить вопрос… Так или иначе, а я узнаю все»…
Молодой человек так углубился в свои думы, что даже не заметил подходившего к нему с приветливою улыбкою Павла Степановича Кучумова.
Кучумов был высокий, представительный старик олимпийски-чиновного вида. Он держался прямо, смотрел с несколько деланой величавостью, но эта осанка до некоторой степени шла к нему: несмотря на отпечаток пережитых лет, Кучумов был красив. Конечно, это была красота отцвета, но все-таки в ней сохранилось много такого, что действовало привлекающе, хотя при внимательном вглядывании в лицо этого старика можно было заметить в его глазах отпечаток скрытности и душевной черствости.
– Александр Николаевич! – воскликнул он. – Держу пари, что вы до безумия влюблены!..
Тадзимано невольно вздрогнул при этом оклике.
– Это вы? – смущенно пробормотал он.
– Я, как видите! А у вас вид влюбленного. Вы идете и мечтаете. Правда?
– Увы, нет!
– То есть что нет? Не влюблены или не мечтали сейчас?
– Я соображал некоторые обстоятельства из моей жизни здесь…
– Стало быть, занимались презренной прозой… Ох, уж мне эти современные молодые люди… В двадцать – двадцать пять лет они старики… Вы к нам?
– Нет! – печально покачал в знак отрицания головой Тадзимано.
– Это отчего?
– Не могу…
– Позвольте не поверить… Насколько я знаю вашу жизнь здесь, у вас нет никакого строго определенного дела… Ведь до сих пор вы всегда были свободны.
– Да, был…
– А теперь что же случилось? Какие это у вас дела явились?
– Получил приказание от своего начальства…
– Заняться, наконец, делом? – смеясь, перебил его Кучумов. – Но я позволю себе сказать, что ваше начальство далеко, за тридевять морей, в тридесятом государстве… а по нашей русской пословице «Дело – не волк, в лес не убежит». Идемте!
– Не могу я!
Тон, каким Тадзимано произнес эти два слова, походил скорее на вопль, вырвавшийся из рыдающей души, и Павел Степанович понял, что у Тадзимано есть основательная причина для отказа.
– Ну, что же делать! – проговорил он с легким вздохом. – Жаль, очень жаль… Дочь так желала вас видеть…
– Желала? – вырвалось опять против воли у Тадзимано.
Кучумов пристально посмотрел на молодого человека. Они, не торопясь, шли рядом. Прохожих попадалось им навстречу очень мало, и Павел Степанович решил воспользоваться удобным, по его мнению, моментом, чтобы заставить лейтенанта высказаться откровенно…
– Да, желала, – подтвердил он, – Ольга, как я замечаю, очень расположена к вам…
– Очень благодарен за это Ольге, – густо покраснел Тадзимано.
– Я расположен к вам так же, как и дочь, хотя, вы понимаете, мои чувства несколько иные.
Последнюю фразу Павел Степанович произнес с особенно сильным подчеркиванием…
– Мне остается поблагодарить и вас, – ответил лейтенант, – расположение, дружба для меня всегда были драгоценны… Я навсегда сохраню лучшие воспоминания о вас…
– А об Ольге?
Вопрос был поставлен слишком прямо. Не ожидавший его молодой человек сразу смутился и покраснел еще более…
– Ольга была очень внимательна ко мне, бедному островитянину-дикарю, – пробормотал он.
– Ну, какой же вы дикарь, – поспешно возразил Кучумов. – Если бы все такими дикарями, как вы, были, то я уж и не знаю, куда было бы идти цивилизации… Нет, это вы напрасно… Такому дикарю, как вы, любой европеец-отец доверил бы счастье своей дочери…
– Что? Что вы сказали? – воскликнул, останавливаясь, Тадзимано.
– Правду сказал, сказал то, что думаю! – глядя в упор на лейтенанта, ответил Павел Степанович.