– Ничего-с! Удивительно только…
– Удивляйся у себя там… Уходи!..
– Ежели зачем понадоблюсь, так я тут, по соседству в коридорчике буду… Коль что – крикните…
– Хорошо, хорошо!
Кучумов сам плотно затворил за слугою дверь и вернулся к своему гостю.
– Итак, вы отец лейтенанта Тадзимано, – заговорил он, – хотя, признаюсь, ваше присутствие здесь, в Артуре, меня удивляет. Вы видели вашего сына?
– Нет.
– Но, конечно, знаете, что он уехал. Право, его отъезд походит на бегство… Молодой человек был радушно принят в моей семье и уехал, даже не попрощавшись… Меня это очень удивило… Может быть, вы скажете мне, что случилось?
– Сын даже не подозревает, что я здесь! – ответил Тадзимано. – Он не видел меня.
– Да-а! – протянул Кучумов. – А я думал, что вам что-нибудь известно… Ну, пусть будет так! Что бы ни было, я чрезвычайно рад, что познакомился с вами…
Старик грустно усмехнулся.
– Смотрите, не ошибитесь, – проговорил он.
– Боже мой, в чем же я могу ошибаться? Право, вы мне кажетесь какой-то загадкой. Скажите, ведь вы не японец? Я сужу так по вашей внешности. Ошибся я?
– Нет. Я европеец, но это не помешало Японии стать моей второй родиной.
– Вы, стало быть, натурализовались в этой стране! Кто же вы родом? Француз, германец, англичанин, русский? Но простите, это, быть может, ваша тайна…
– Нисколько… Я русский!
Кучумов с недоумением посмотрел на Тадзимано.
– Русский, русский! – проговорил он. – И стали японцем… Вероятно, виной этого – политика, не так ли? Впрочем, не говорите мне ничего: лучше, если я не буду знать вашего прошлого, раз вы русский!
Павел Степанович сам не понимал, что с ним делается. Никогда и ни с кем он не говорил так, как с этим стариком, совершенно незнакомым ему. Он чувствовал какое-то невольное смущение и старался прикрыть его положительно ненужной говорливостью.
Старик Тадзимано, напротив того, был величественно спокоен.
Несколько секунд прошли в тяжелом молчании. Он смотрел на своего врага гордо и властно, как бы чувствуя его смущение и как бы провидя его истинные причины.
– Да, не говорите, – продолжал с прежней торопливостью Павел Степанович, – лучше скажите о вашем сыне. Он такой милый, общительный молодой человек… У вас есть еще сыновья?
– Есть! – усмехнулся старик. – Трое.
– Да? Трое? Вы богач!.. Да! Теперь я понимаю, почему молодой человек православный. Вы ведь, конечно, тоже православный? Синтоизм, само собой разумеется, прекрасная, но все-таки языческая религия, и природного православия никто на него не променяет. Потом я слышал, что на этих Японских островах очень много православных. Наконец, у вас многие, как меня уверяли, говорят по-русски… Так ведь это?
– Да, русский язык у нас распространен…
– Русский язык и православие! И еще смеют говорить о войне!.. Меня просто поражают эти нелепые слухи… Как можно говорить о кровопролитии, осложнениях, когда налицо два таких могучих фактора единения…
– Скажите, – перебил Кучумова Тадзимано, – разве вас не интересует цель моего посещения?
– Из чего вы это заключаете?
– Вы слишком отклоняетесь в сторону и среди массы всевозможных вопросов не предложили мне самого главного: зачем я явился к вам…
– Я считаю такой вопрос неделикатным…
– Между тем он интересен и для меня, и для вас…
– Разве? – Кучумов принужденно засмеялся и сказал: – Тогда позвольте мне предложить вам его…
– Ответ мой будет иметь форму вопроса. Вы, господин Кучумов, не узнаете меня?
– Нет, – произнес он, – я вас никогда не видал… Да и где я мог вас видеть?
– Вглядитесь в меня, напрягите свою память…
– Вы… вы… ты! – вдруг вырвался вопль из груди Кучумова.
– Да, это я… – спокойно подтвердил Тадзимано. – Узнал?
11. Смирившаяся буря
Кучумов смотрел на своего неожиданного гостя ничего, кроме ужаса, не выражавшим взглядом. Тадзимано же смотрел на него сверху вниз, и взгляд его выражал спокойствие и уверенность и в своем преимуществе, и в своей силе.
– Долго же ты меня узнавал, Павел, – тихо заговорил он, – палачи обыкновенно навсегда запоминают черты лица своих жертв, а ты вот забыл… Неужели все эти годы твоя совесть молчала? Неужели ты ни разу не вспомнил меня?
– Оставь! – простонал Кучумов, опускаясь на прежнее свое место. – Оставь, если ты христианин, если у тебя в душе сохранилась память о завете Христа… Не мучай…
– А разве тебе, Павел, тяжело?
– О-о-о! – простонал бедняк. – Если бы ты мог взглянуть в мою душу – ты ужаснулся бы сам… Ужаснулся бы, потому что никакие слова не могут выразить то, что творится там… Годы, столько долгих лет давил меня ужасный, невыносимый кошмар. За мгновения лихорадочного, призрачного счастья я поплатился целыми годами муки… Твой образ ни на шаг в эти годы не отступал от меня. Где бы я ни был, что бы я ни думал, ты был всегда со мной, ты шептал мне на ухо не проклятья, нет, не слова упрека… Я слышал, как в моих ушах звучали твои слова ласки, участия… Да! Если бы ты проклинал меня, мне было бы легче.