— Раз уж это так безопасно, — продолжил он, — почему не придумать какую-нибудь штуку, например наркоз? Сразу после регистрации ложишься на кушетку в уютной комнате, тебя насыщают сладковатым газом — и вот ты уже просыпаешься на такой же кушетке, только красно-синего цвета, прилетевший и отдохнувший.
— Или не просыпаешься. — Мне понравилось словосочетание «тебя насыщают».
— Даже если и так, лучше умереть спокойно, чем в панике и тщетной борьбе за жизнь.
— Можно вусмерть напиться и быть в похожем состоянии.
— Это вреднее и сложнее спланировать. Хотя, несомненно, приятнее.
— А если сон не позволит вам принять нужное решение во время полёта, и вы не спасётесь, в то время как все будут спасаться? Вряд ли вас кто-то вытащит на себе в такой суматохе. Вообще, я бы не справился с мыслью о том, что я тут на диванчике, возможно, вижу всё в последний раз.
— Да, есть в этой отсрочке смерти нечто зловещее, как в ящике с тем котом, помните?
Мы пролетаем над германским лесным массивом, и я вспоминаю про загадочные поставки в Дортмунд. Всё-таки нужно туда съездить. Вдруг этот кот уже мёртв? Разговор немного отвлекает от тревожности полёта, и я продолжаю:
— Да, только кот был единственным наблюдателем и мог констатировать факт своей жизни или смерти чуть раньше тех, кто снаружи ящика. Ну как мог — по-кошачьи. К тому же смерть его наступит только в том случае, если он произведёт внутри ящика определённое действие. Мы же совершенно беспомощны.
— Я про то, что, будучи наблюдаемым на радарах другими (котами) — сторонними наблюдателями, мы как бы находимся в суперпозиции, не живы и не мертвы до тех пор, пока не ступим на матушку-землю. Ведь только там наша естественная среда и только там мы сможем оценить, насколько живы. И в отличие от ситуации с субатомными частицами роль наблюдателя тут совершенно не имеет значения.
— Это и порождает страх. А ещё осознание того, насколько может быть бесполезно твоё тело. Схоже с тем, когда не умеешь плавать, — тело двигается, но толку никакого. — Он уже был готов как-то отреагировать на это, но я решил добавить: — Полёт на самолёте — это своего рода крах культа тела, культа, который возник из-за нашей привычки делать с помощью тела всё. — Мысль не моя, и можно догадаться чья: решил опробовать слова Джейн на других людях.
— Интересно. Уверен, в будущем появится терапия, целью которой будет изжить одержимость пассивным контролем.
— Тоже боитесь летать?
— Испытываю неконтролируемую тревогу, мандраж, но у меня есть пара приёмчиков. Могу поделиться.
— Помимо веселящего газа?
— Да, — добродушно усмехнувшись, он выпрямляется, ставит обе ладони рёбрами на подлокотники. — Для начала я пытаюсь работать с неестественностью среды. Вот, например, тряска. Вы же не боитесь ездить на автобусах?
— На автобусах? — зачем-то уточняю я. — Значительно меньше, чем на самолётах.
— Ага. Но трясёт в них сильнее, согласитесь. И ваша нелюбимая статистика говорит о том, что автобусы намного опаснее самолётов. Вы про это наверняка слышали.
— Ещё бы, — я качаю головой, ожидая кульминации.
— Это из-за иллюзии, будто вы контролируете ситуацию, — едете по земле и в любой момент сможете уйти по ней от опасности. Вы смотрите в окно, на дорогу перед водителем, следите за ним, за машинами вокруг — и всё это дарит вам иллюзию контроля. Так вот, я принял это и теперь представляю, что самолёт — это автобус и мы едем по дороге. А если представить, что сидишь за рулём, то вообще прекрасно, ведь тряска — естественный спутник любой, даже ровной дороги.
— Спасибо, теперь я боюсь ездить на автобусах.
— Да ну, что вы.
— Ладно, звучит весьма очевидно, — я отвечаю вежливо, но скептически. Опять эти представлялки.
— А вы попробуйте. Также можно представить, будто вы плывёте на моторной лодке. Это, скажем так, более релевантно.
— Да, но дело не только в контроле. Если у автобуса что-то откажет, он с высокой вероятностью не взорвётся прямо на ходу, словно наполненный гелием цеппелин. Он остановится и будет стоять. На земле. То же самое и с лодкой — даже если она начнёт тонуть, можно запрыгнуть на дельфина и спастись. Самолёт может либо лететь, либо падать. Второе нам не подходит.
Наши мрачные разговоры привлекают внимание женщины в соседнем ряду. До этого она лишь угрюмо поглядывала на нас, как бы пытаясь понять, кто именно говорит все эти циничные вещи, но теперь решается высказаться.
— Простите! — вытягивается она к моему собеседнику через проход. — Вы не могли бы эти темы оставить на потом? Всё-таки прямо сейчас мы летим в самолёте и не всем интересны ваши разговоры про аварии и смерть.