— Я генерирую идеи, делюсь с окружающими. Если нужно — забирайте. Если считаете, что я недостаточно серьёзен и убедителен, — идите на хер. И все дела. В какой-то момент, брат, ты, кажется, тоже примкнул к этим жопошникам, и теперь мне недостаточно поделиться с тобой прикольной идеей — теперь мне надо ещё и убедить тебя? Может, мне ещё пойти университет закончить? На хрена мне это? Кстати, вот, держи. — Брайан достаёт из шкафа бутылку из фиолетового стекла, в которой слоями налиты разноцветные жидкости. — Пользуйся. В поездках удобно. — Выдержав небольшую паузу, оглядывает меня и добавляет: — Я не осуждаю тебя. Понимаю, что у вас там бабки, враждебный мир, энергетический кризис и все готовы перегрызть друг другу глотки. Но пойми — это не моё, я работаю только в одну сторону, как вода из крана, и можно либо подставить руки, либо наблюдать, сечёшь?
— Да, главное — не утонуть. Откуда у тебя это? — Я замечаю на одном из столов журнал, как у Джейн в галерее, и беру его.
Брайан тут же подскакивает и вырывает его из моих рук.
— Погодь, возьми лучше этот, в пакете, он новый, — Брайан суетливо всучивает мне такой же в точности журнал.
— Зачем тебе два?
— Я их выписываю… некоторое количество… интересно. Раздаю друзьям, вот тебе, например. Могу я тебя ещё другом считать? Этот я уже начал читать и-и-и… сделал там кое-какие пометки. Короче, отдай.
— Небось сиськи вырезал? — Пролистав мельком, никаких пометок я там не обнаружил. — Давно ты интересуешься искусством Латинской Америки?
— Там не только про искусство… — Брайан неуверенно трёт затылок. — Там вообще про культурную жизнь. Тебе бы не повредило расширить кругозор, братан.
— Что ты несёшь? — Я складываю журнал пополам и убираю во внутренний карман пиджака.
— Ты стал слишком напряжённым, подозрительным. Ладно. Хочешь узнать про «сухого» или тебя больше журналы интересуют? — Брайан неуверенно мнётся, смотрит за моё плечо, на своих подопечных. Они самоотверженно ковыряются в дальнем углу лаборатории и нас не слышат. Потом переводит взгляд на меня, глубоко вздыхает и выпаливает: — Когда к нам приходили те богатые кретины, мы их гипнотизировали, так?
— Ну?
— По сути, пока они лежали в полном отрубе, мы сначала вытаскивали историю из их подсознания, смотрели, насколько она вяжется с их же словами, видели в этих историях пробелы и заполняли своими кусками, которые делали историю красочной и счастливой.
— Да, именно так и делали.
— Потом решили замутить всё это без непосредственного носителя истории. И вроде бы даже поняли, что истории у всех похожие и ничего не будет страшного, если мы их слепим в одну, подрихтуем и закинем в головы всем. Я придумал главное активное вещество — образы обладали невероятной детализацией, красочностью и разнообразием. Правое полушарие несколько секунд работало как чёртов атомный реактор. Это не просто кирпич — это кирпич, состоящий из тысячи крошечных кирпичей, и все они разного размера, формы, цвета и вкуса. Понимаешь? Есть даже мягкие, пушистые кирпичики…
— Брайан…
— У людей в памяти возникали образы, которые они переживали ярче, чем могли бы пережить в реальности. Но не суть… Кому это интересно — наркоманский бред. Проблемка была в том, что мы не хотели никого гипнотизировать и не могли достать из подсознания это первичное переживание. И вот я придумал эту штуку — сухой гипноз. Гипноз без гипнотизёра. Ты выпиваешь его, засыпаешь и видишь сон, но не обычный сон, а сон о том, что когда-то с тобой происходило «на самом деле».
— Короче…
— А затем, а вообще-то почти сразу, приходят видения, образы, которые ненавязчиво и бесшовно встраиваются, сходятся воедино, как молния на джинсах, как шестерёнки, аккуратно входят друг в друга и раскручивают полноценно весь образ, как тысячи пауков, плетущие…
— Брайан!
— …тысячи паутин во все три измерения из разноцветных шёлковых нитей. — Всё это он говорит на одном выдохе, бренча браслетами, пытаясь изобразить пальцами то ли шестерёнки, то ли молнию джинсов.
— Про шёлковые нити я уже где-то слышал…
— И вот, — продолжает он, не обращая внимания на комментарий, — ты видишь невероятную, красочную картину того, как «на самом деле всё было». И больше никаких сомнений, стресса и попыток вспомнить событие, мучившее своей неоднозначностью, серостью и ощущением потерянного времени.