— Добар дан! — здоровается он, поднимается и идёт ко мне.
Ростом мужчина чуть выше меня и в очках. На нём голубая полосатая рубашка, синие брюки и кожаные сапоги с войлочным верхом. Сверху длинная безрукавка из овечьей шкуры мехом внутрь. Одет излишне аккуратно, даже учитывая элементы местного колорита. В руках у него книга, но какая именно, я не разглядел. Указательным пальцем он зажимает страницы, на которых остановился. Это значит, что у меня не так много времени, чтобы изложить суть дела.
— Добрый день, я недавно переехал… — Я повернулся и указал примерное расположение дома. — Я ищу тех, кто занимается вывозом мусора и строительством, точнее, уже нашёл парочку, но из-за незнания языка мне затруднительно договориться с ними. Не могли бы вы мне помочь?
— Как вас зовут?
— Ренс Роланд.
— Я Гидо Бреннер. Приятно познакомиться! — В глазах его будто мелькнул энтузиазм. — Как вы нашли меня?
— Я встретил вашу дочь в магазине, и она… — Я решаю не рассказывать про записку. — Она предложила зайти, если понадобится помощь.
— Теперь понятно. Что же, рад буду помочь. Что у вас за дом? Ремонт затеяли? Давно тут живёте?
— Я не живу. Точнее, живу пока в гостинице, в городе. В доме жить нельзя, там царит разруха и хаос. — Я доброжелательно смеюсь.
— Хаос, значит. И вы хотите с ним совладать?
— Вроде того. — Я опираюсь на заборную доску, и она хрустит.
— Осторожно, — спокойно реагирует Гидо. — Забор весьма номинальный. Мы сами только обживаемся, не успели всё починить.
— Да, я… в общем, вот — тут есть пара номеров, если не сложно, не могли бы вы… — Я принимаюсь неуклюже доставать из куртки бумажки с номерами телефонов, переписанными с объявлений.
— Да, я вам помогу. Но нужно идти на почту, телефона в доме у нас нет.
— Понимаю. Когда вам будет удобно?
— Моя дочь, раз уж вы знакомы, сможет вам помочь. Сейчас её нет, но она скоро должна прийти. Проходите, подождите, и, вполне возможно, получится уговорить её пойти с вами на почту, она работает до пяти часов.
— Ваша дочь?
— Нет. — Он сдержанно смеётся. — Почта. Почта работает до пяти. Проходите за стол. Не замёрзли? Хотите чего-нибудь? — Он открывает садовую калитку, которая была как раз под моей рукой.
— Да, чаю, если можно.
— Ещё как. Минуточку! — Гидо уходит в дом.
Я прохожу и сажусь за большой дощатый стол под перголой, в которую впутаны лианы винограда — голые сухие стебли, кое-где прерывающиеся и существующие уже самостоятельно, без материнского ствола. На них остались редкие листья и засохшие чёрные ягоды.
Я оглядываюсь. Сад неухоженный, но, конечно же, не такой запущенный, как мой, и вполне проходимый. Всё растёт будто само собой, как в лесу. Никаких новых посадок или обрезанных веток, не считая винограда надо мной. Садового инвентаря я тоже не вижу. Чуть дальше, за домом виднеется оранжевый универсал — двести сороковой «вольво», квадратный, как кирпич. Гидо оставил книгу на столе. Палец из неё ему всё-таки пришлось вытащить, заменив гербаризированным листиком винограда. Я читаю название — «Звуковой паттерн английского языка». Интересно.
Гидо возвращается с пластиковым подносом. На нём три чашки и чайник.
— Дочь пришла. Я рассказал, что вам требуется, — она готова проводить вас на почту и быть переводчиком. Хёрдис захватит ещё чего-нибудь с кухни, чтоб не просто так воду гонять.
— Спасибо.
Я вижу Хёрдис, она переодевается в темноте еле просматриваемого коридора. Кажется, замечает меня. Свет со стороны входной двери мгновениями подсвечивает её очертания, размывая силуэт худых ног — единственного, что сразу можно распознать более или менее отчётливо. Двухмерные очертания скомканы сочетанием объёмной куртки, волос, рук, иногда вырывающихся из этого комка, словно руки тонущего в стоге сена. Руки стягивают с худого тела мягкую ткань свитера, затем то же самое делают с тем, что под ним, а сам свитер натягивают обратно, высвобождая волосы. Тонкие ноги были воткнуты в сапоги, которые она энергично сбрасывает и надевает что-то домашнее. Наконец, разобравшись со всем этим, она, слегка взъерошенная, выходит к нам.