— Какая-то ерунда.
— Для них не ерунда. Деньги не тот билет, по которому можно попасть в их комфортную зону. Они оценивают личную свободу выше богатства, и ты со своими рыночными ценностями никому не сдался.
— Я так понимаю, коммунизм тут пока не наступил? Если уж опустить их личные амбиции и предположить, что ни успех, ни карьера их не интересует, тогда что им нужно?
— Интересует, но их успех в другом.
— В чём же?
— Представь, что ты делаешь торт с черничной начинкой. При этом используешь два толстых сухих коржа в надежде, что начинка их пропитает и они станут вкусные и сочные. Ты смиряешься с тем, что коржи так себе, и делаешь упор на начинке. Но когда ешь готовый торт, понимаешь, что коржи пропитались недостаточно и весь вкус остался в чернике, однако всё равно продолжаешь жевать коржи, так как они уже неотделимы и деваться некуда.
— Так вот в чём, оказывается, дело.
— Как бы в среднем тебе вкусно, но ты чувствуешь эту разницу, этот переход между коржами и начинкой, и усреднённый результат не скрашивает это чувство.
— Пример понятен. А что эти ребята? Они едят одну чернику, причём сразу с куста?
— Скорее ежевику, — Хёрдис по-ребячески смеётся. — Суть в том, что своё среднее значение они получают не путём соединения очень хорошего и не очень хорошего, а смешиванием среднехорошего и среднехорошего. В нашем случае они лучше поменьше и попроще поработают, но зато хорошо отдохнут и проведут время с семьёй и друзьями. В целом низкие потребности поддерживаются плохим ассортиментом на полках. Так что все довольны. На твои деньги тут нечего покупать. Такие, как ты, вносят неустойчивость в их жизнь.
— По-твоему, я ем ежевику вёдрами, а потом заедаю чёрствыми коржами?
— Согласись, есть сложившийся образ европейца, который компенсирует неуспех в личной жизни и семье, например, карьерой. Это вполне распространённая тактика.
— Это не мой случай. У меня всё одинаково — средне.
— Им всё равно. Ты купил дом, приехал издалека, пытаешься нанять их, потому что считаешь свою работу важнее, затыкая дыры бумажками, пихаешь деньги. Тут это никому не нужно. В общем, им такое не по душе.
— И что же? Никаких вариантов договориться?
— Почему? Просто тебе нужно проявить больше личного отношения.
— Я не разговариваю на их языке. Что толку кривляться?
— Когда это мешало? Они поймут тебя, если захотят. К тому же есть я. А вообще-то, ты жил тут в детстве — как умудрился не выучить язык? Ты что, вообще ни с кем не общался?
— Почти ни с кем. И мы были детьми, наши совместные задачи были более интуитивны.
— Но всё равно странно, что ты не изучил местных.
— Возможно, — говорю я на выдохе, давая понять, что устал это обсуждать, но потом продолжаю: — Откуда такие метафоры? Про торт и прочее?
— Когда живёшь под одной крышей с профессором филологии, и не такого нахватаешься.
— А ты не могла об этом сообщить до вчерашней беседы про Бога, смерть и прочее вечное? Я бы не высказывался так резко, не позорился. Теперь я чувствую себя студентом. Кстати, в каком университете он профессор?
— В Штутгартском. Поверь, даже если бы ты знал, кто он, ощущение, что ты студент, тебя бы не покинуло. Такая у него манера, для него все люди — студенты.
— Возможно, я бы не стал говорить эти глупости человеку, разбирающемуся в вопросе.
— Само по себе профессорство не посвящает во все истины. Он изучает язык, антропологию, философию. Но изучать вовсе не значит уметь раскрывать тайны мироздания. Все мы ходим вокруг да около, но он таких путей знает намного больше. Грубо говоря, способов не понять у него намного больше, чем у нас с тобой.
В остальном: в бытовых вопросах, вопросах отношений — он такое же дитя, как и все мы.
— А чем ты занимаешься?
— Готовлюсь поступать в университет.
— В котором работает твой отец?
— Нет, конечно, — Хёрдис закатывает глаза. — Попробую поступить в Гамбургский, изящных искусств.
— Ясно. Значит, интересуешься искусством?