— Идем-ка, ты умеешь танцевать?
от стула, который едва оправился от шока, чуть не упав, и под взглядом моей черноглазой соперницы Разван увлек меня, рыгая мне под нос, рыгая мне в ухо игристым, переполнявшим его желудок,
— Я т-тебя не видел, ты такая миниатюрная.
Разван подхватил меня — и мои ноги оказались в десяти сантиметрах от пола,
— З-знаешь, я к-кое-что тебе скажу.
подхватил мое крошечное тело в не менее крошечном платье, которое собралось в подмышках,
— Что?
— Придвинься, скажу тебе на ушко.
он чмокал меня в шею, в щеку и даже в губы, посмеиваясь у всех на виду, не скрывая от меня усмешку,
— Иногда ты красивая, но только иногда, пото-му что чаще ты страшненькая; не скажу, что прямо уродка, но неухоженная.
щеки у меня багровеют — и над чистой половой плиткой все начинает плыть, словно принесенная снаружи пыль.
Микаэла уехала, Разван тоже, потухли белые неоновые лампы в актовом зале.
Она уехала, сняв садовые качели, забрав плетеные пуфы, на которых мы по очереди сидели, и деревянные табуреты; уехала, оставив дом пустым, а двери — открытыми, и теперь тут сновали крысы и змеи; все поросло травой, стены и шкафы потрескались от влажности, трава появилась даже в спальне — там, где раньше стояла кровать, лежали прикроватные коврики и висел саронг, купленный в соседнем городе, казалось, только вчера.
Мы ехали в открытом кузове, держась за металлическую дугу над кабиной пикапа, который подпрыгивал на дороге, превратившейся в этакий мост через реку, куда легко можно было выпасть, — так все вокруг размыли дожди.
— Давай же, быстрее, поднадави!
И Микаэла исчезла, нет больше ее лица, ее волос, ее смеха
в кузове пикапа, нет шикарной амазонки Микаэлы, и нет прежнего мира, исчез возбужденный взгляд ее черных глаз,
взгляд неистовой Микаэлы.
Она выскочила из внедорожника, как кошка, одним прыжком, одним махом, ловко пружиня ногами,
— Аннабелла, шевели задницей, черт побери!
и побежала по рынку, Микаэла забыла обо всем, а я спешила за ней между прилавков, специй, мешков с арахисом, откуда она угощалась, не заплатив, она забегала за двери, где ее по-дружески встречали продавщицы, Микаэла
— Тут есть один мавританец, на прошлой неделе он ездил в столицу и должен был кое-что мне привезти.
входила в магазинчики, как к себе домой:
— Ну как, привез?
— Да, мадемуазель Микаэла, твой саронг у меня.
Уехала семья Микаэлы, следом — Развана, поначалу они, как и мой отец, проявляли терпение, надеялись, что все уладится, ждали, когда прекратится забастовка, а потом ждать перестали, сложили тарелки в коробки, коробки — в сундуки, упаковали мебель и отправили ее грузовиком к судну-контейнеровозу; после отъезда семьи Развана мы с отцом остались одни в лесу, поднимавшемся вокруг домов, одни посреди заброшенного сада — здесь, куда больше не приходила домработница, здесь, где еды становилось все меньше и меньше, а вода в бассейне постепенно испарялась на солнце.
и пробилась сквозь асфальт трава,
сводя отца с ума алкоголем и одиночеством,
или дело было в пальмовом вине,
которое набирало крепость, когда оставалось на солнце,
и воздействовало на нервы, —
теперь он ходил с красными глазами
на этом холме больше не встречалось никого, не считая торговцев вином и бижутерией, которые бродили с флягами и сумками через плечо. И тут нам составила компанию, поселившись в конце улицы, семья Армандо — в ней было четверо сыновей, троих из которых было видно лишь изредка, они выпрашивали деньги у отца и тратили их на шлюх, которых иногда привозили из соседнего города Моанда или из более крупного Франсвиля — туда я однажды ездила на машине, когда в Мунане, где мы жили, больше не осталось ни мест, куда можно было сходить, ни видов, радующих глаз, не осталось и людей: семья из трех праздношатающихся братьев и Армандо, который тщетно ждал их дома, Армандо — все еще школьник средних классов; Армандо, как и я, лишенный матери, и тоже метис; Армандо, стрелявший по птицам из рогатки; Армандо, который разговаривал только с животными. Его отец приехал демонтировать завод, разобрать по частям не работающие больше станки, отправить их грузовиками в Либревиль, а потом уехать самому. Армандо предпочитал гулять в лесу, где он не рисковал наткнуться на меня. Он вечно твердил,
— Ты меня утомляешь, Анна. Пойди куда-нибудь еще, поговори с кем-нибудь другим.
подталкивая меня к деревьям, чьи плоды — как меня предупреждали, и особенно настойчиво это делал мой отец — не надо есть, потому что почва здесь насыщена марганцем, отчего у местных рождаются безрукие дети.