захлопнула дверь моей комнаты, как только что захлопнул дверь гостиной отец.
3
На сайте попутчиков Орели нашла свободное место в машине с выездом через день. После свалившейся на меня новости о смерти отца я улеглась спать на диване, прежде составив список документов — семейная книга, паспорт, свидетельство о рождении, — вещей и того, что надо не забыть сделать,
• написать в деканат
• продолжить готовиться к экзаменам?
• Августин, Сенека, Платон
• ноутбук, телефон, зарядки к ним
• 3 пары брюк, 4 футболки, трусы, носки
и теперь ждала машину в условленном месте у вокзала, ждала со своими попутчиками и их рюкзаками, сначала я держала сумку на плече, потом спустила на землю.
Тут появилась пассажирка в джинсовой куртке и облегающих брюках, стала задавать кучу вопросов. Мне стоило, мне очень хотелось ей сказать, чтобы она заткнулась ко всем чертям, оставила меня в покое, но я сквозь натянутую улыбку и слезы отвечала на ее задор, столь же невыносимый, как кураж летних уличных трубачей в пестрых рубашках, которые прыгали в фонтан прямо в одежде. Они, дуя в свои трубы и саксофоны, преграждали всем путь на подходе к площади Корделье, наводненной пивными пузанами, и напоминали о праздниках, где среди тьмы народа чувствуешь себя одиноким. Она говорила, а я отвечала — безучастно, словно пробираясь сквозь эту толпу:
— Меня зовут Аннабелла. Да, я еду в Руайан. Да, живу в Лионе. Да, в квартале Сен-Жан. Классный город, да. Куда-куда ты ходила? Да, я знаю клуб «Тата Мона».
Машина подъехала, сумки уложили в багажник, свою я взяла в салон, поставила себе под ноги. Водитель включил радио и предложил всем перезнакомиться. Кроме нас, была еще одна девушка и молчаливый парень. Болтушка жила в Барселоне, куда переехала какое-то время назад:
— Квартирка клевая и недорогая к тому же.
Она добавила, что работает рядом с морем и каждое утро пьет кофе, любуясь восходом солнца.
— А ты, Анна, чем занимаешься?
— Я была студенткой.
Я сказала «была», словно моя жизнь заканчивалась у меня под ногами, у этой сумки, с которой я не расставалась с утра, и слова «была студенткой» означали «я умерла». Прислонив голову к дверце машины, я смотрела, как за окном бежали поля, несся асфальт. Барселонка не умолкала, более того, постоянно что-то выкрикивала, суетилась, и другие пассажиры вместе с ней, из-за чего в салоне автомобиля будто гулял ветер, даром что окна были закрыты, и так вплоть до придорожной зоны отдыха, которая вызволила меня из всего этого.
Я сделала круг по парковке у автозаправки, не отрывая взгляда от своей сумки, я сделала круг по парковке у автозаправки, не отрывая взгляда от своих рук, прошлась между стеллажами в магазинчике, по тротуару, потом вернулась ко всем, к машине. Барселонка по-прежнему болтала без умолку:
— Глотнешь кофейку? Чего-нибудь другого? Ну хоть немного? Может, бутылочку воды возьмешь? Тебе не хочется пить? Мы уже три часа в пути.
Говорунья трещала все громче, надувая пузыри из жвачки. Она была из тех девиц, которым с детства внушают, в первую очередь матери, что их неумение вести себя тихо, сдерживаться, концентрироваться на простейших задачах, таких как, например, молча выпить кофе на заправке, что их природная склонность к болтовне — неопровержимое доказательство темпераментности. Этой пустоголовой идиотке стоило научиться молчать, вместо того чтобы выставлять напоказ свою глупость.
Меня донельзя раздражали ее туфли, куртка, резинка для волос. Впрочем, сама я одета была не лучше.
Утром я натянула на себя первое попавшееся под руку, лишь бы не замерзнуть. Было третье мая. Вот уже четыре дня, как умер мой отец и как стоял зимний холод среди весны. Четыре дня. Платье поверх укороченных джинсов, несуразный джемпер, высокие носки от разных пар, да еще и дырявые. Четыре дня, два из них я ни о чем не знала, а другие два провела в наглухо закрытой квартире, не давая свету проникнуть в нее. Джинсы, черный джемпер и зеленое платье под ним.
Мы доехали до зоны отдыха на трассе и облачного с просветами неба, до парковки, где повсюду толпились семьи, взрослые кричали детям то слезть с качелей, то перестать шаркать ногами. Четыре дня, и два из них — в бесконечных нелепых молитвах, как будто Господь действительно мог меня услышать.
После долгого пути мы прибыли на привокзальную парковку Руайана, высадились из машины, и каждый пошел своей дорогой. Я поставила сумку на тротуар и увидела, как из пятичасового поезда вываливают пассажиры, то и дело набрасываясь с поцелуями на друзей и родителей, хлопая дверцами автомобилей, — всюду мужчины, девочки, женщины, чемоданы, которые они катят по асфальту, и этот звук, похожий на шорох гальки, —