Избавив организм от лишней жидкости, профессор с видом начальника решил прогуляться по кладбищенским аллеям, проведать старых знакомых, попробовать голос — пошалить ораторским искусством. Настроение у него было прекрасное, страхи отступили, нервы не шалили, свежий алкоголь приятно обжигал нутро, и неугомонная натура требовала хоть какой-то деятельности и удовольствий. Город мёртвых не возражал, напротив, Михаилу Давыдовичу казалось, что лица с овальных фотографий на памятниках, а то и высеченные на монолитах, смотрят на него с надеждой и обожанием.
— Ну что, жмурики, есть ли жизнь на Марсе? Или на сникерсе? — обратился к покойникам профессор. — Вы уже знаете: быть или не быть. Знаете и молчите. А раз молчите — сказать вам нечего. А может, не о чём? Кто там рассказывал о явлениях из загробного мира? Отзовись?
— Что, уважаемый Михаил Давыдович, молодая кровь покоя не даёт? — услышал профессор за спиной и не испугался.
— Какая же она молодая? — с возмущением повернулся он и увидел клыкастого эфиопа.
— Какая же она молодая? — повторил профессор. — При моём остеохондрозе, остеопорозе, камнях в почках и прочих хронических заболеваниях?
— Ну, так омолодить при наших возможностях не проблема, — приветливо осклабился бес.
— С кем не имею честь? — скаламбурил профессор.
— Меня зовут Джалиб. Я — старый друг Макара!
— А, это о вас рассказывал мне вечером Макар!
— Конечно же, он нарисовал меня жутким и ужасным…
— Конечно, — подтвердил профессор. — Ну и что вам, собственно, нужно?
— О! — обрадовался Джалиб. — Люблю деловых людей. Они сразу переходят к главному! Вы всегда так радуете, профессор, когда пылко выступаете на тему нераздельности добра и зла. Помните свою последнюю лекцию: «Смогло бы добро сиять своими достоинствами, не будь зла?» — повторил Джалиб голосом Михаила Давыдовича.
— Вы неплохо осведомлены.
— Сам в зале присутствовал, — потупил глаза Джалиб. — Мне бы вашу силу убеждения. Не всем папа даёт…
— Этому учиться надо. Знание — сила!
— Верно, уважаемый профессор. Бэкон именно это имел в виду.
— Так что вы от меня хотите и что можете предложить взамен? — профессор нахмурил лоб, придавая себе важности.
— Начнём с предложения. Вечная жизнь вас устроит?
— Эк вас растащило, дружище. Тут Конец Света на дворе, а вы мне такое предлагаете. Чувствуется подвох.
— Я предлагаю только то, что могу дать. Вы же понимаете условность времени, или вам, как последнему дикарю, надо объяснять подобные утверждения? Вы-то знаете, что человеческий мозг легко воспринимает то, что соответствует его позиции, и, напротив, отвергает и высмеивает то, что ей не соответствует.
— Последние исследования американских учёных показали, что религиозность человека вообще обусловлена устройством мозга, — со знанием добавил профессор.
— Вот! И это отрадно.
— Но это не значит, что я собираюсь принимать что-то из ваших уст на веру! — предупредил Михаил Давыдович.
— Что вы, никакой веры! — радостно забаритонил Джалиб. — Только научный подход. Итак. Вы отрицаете вечную жизнь?
— Ну, как бы вам правильно сказать, — засомневался половинчатый профессор, — не то чтобы сомневаюсь, просто в случае истинности Конца Света, а окружающая нас действительность некоторыми признаками начинает напоминать об этом неизбежном, с точки зрения многих религий, процессе, вопрос, скажем так, только в его фазе… — Михаила Давыдовича понесло, он готов был развернуть целую лекцию, но Джалиб вежливо его прервал.
— Глубокоуважаемый Михаил Давыдович, если время — субстанция, искусственно разбиваемая мыслящими существами на определённые отрезки — секунды, минуты, часы, месяцы, года, то в условиях вечности, как вы думаете, возможно ли выделить определённый отрезок и, условно говоря, заморозить его в определённом состоянии развития? Скажем, для индивида это будет момент счастья.
— Гм, — озадачился профессор.
— Вы находитесь в точке, эта точка гарантирует вам блаженство, все удовольствия, географически она, конечно же, будет ограничена, скажем, радиусом несколько сот километров… Но, — заговорщически подмигнул бес, — это не значит, что у вас там будет только одна женщина или только один напиток? Понимаете?
— Чем-то мне это напоминает «остановись, мгновенье, ты прекрасно», — вспомнил Гёте Михаил Давыдович.
— Да ну, — как от назойливой мухи отмахнулся Джалиб, — вы ещё Данте сюда притяните. Это же ненаучно! Не путайте литературу и науку!
— Гм, — снова забуксовал профессор.
И Джалиб не дал ему опомниться: