Анна теперь смотрела на профессора с сочувствием, как тогда на колокольне.
— Всё, что ты мне тут цитировал, можно уложить в два слова: так надо.
— Ну… может, и так, — смутился Михаил Давыдович. — Но сильно упрощает. Ты вот что, Аня, пообещай мне, что будешь терпеливо ждать. Я постараюсь… найти Никонова. А сейчас мне надо идти. А то заподозрят неладное.
— Боишься, Давыдыч? — иронично подмигнула Анна.
— Боюсь, — честно ответил профессор. — К тому же, если меня размажут по стенке, никому легче не станет. — Он поднялся, чтобы уходить.
— Не обижайся, — попросила Анна, — я вот представила, как из временного выплавляется вечное. Как архиепископ этот написал. Точно ведь. Печи эти мартеновские представила. Руду в них варят. Пылает всё, как в аду, а на выходе получается сталь. Металл! Прочный и долговечный. Как-то так, да?
— Как-то так, — согласился профессор.
— Интересно, что сейчас в Москве творится? — озадачилась вдруг Анна.
— О! — обрадовался вопросу профессор и перевернул листок. — Тут я сам про Москву записал, изречения у Макара брал: «В Москве, правда, денег много, но мало, слишком мало и ровно ничего — для искупления душ, поглощённых Москвою». Это преподобный Анатолий Старший — оптинский старец — сказал, и было это в девятнадцатом веке. Почему я и записал. Потому что к нашим временам это ещё больше подходит.
— Да уж, — задумчиво согласилась Анна.
— Тут у меня ещё выдержки от Евангелия, Василия Великого, Григория Богослова… Я этот листок сам от себя вечером прячу, чтобы в злом расположении духа его не порвать. Уж раз пять переписывал…
— А мне бы сейчас книгу…
— Я поищу что-нибудь, всё равно в гостинице должны быть книги.
— Поищи, Давыдыч, поищи, а то я с ума сойду.
— Вот когда мы про печатное слово вспомнили, — горестно признал профессор. — Что вот ночью-то будет… Ночью проснусь злой… и даже не знаю, что я могу натворить. Лучше мне ваши номера забыть.
— Давыдыч, а ты американский фильм «День сурка» смотрел?
— Нет.
— Там один журналист каждое утро просыпался и по-разному проживал один и тот же день. Он за этот день научился играть на пианино, выпиливать ледяные скульптуры, короче, времени зря не терял. А главное, успел влюбиться. Без памяти. И ему очень было нужно, чтобы наступил новый день…
— И что он сделал? — нетерпеливо перебил Михаил Давыдович.
— Он старался не спать! Но рядом с ним была его любимая женщина.
— Не спать… как просто… — осенило профессора. — Я ни разу не пробовал. Вот только женщины любимой сейчас нет… Вообще нет…
— Вытащи меня отсюда, я сама буду не спать с тобой.
— Двояко звучит, — улыбнулся Михаил Давыдович, — не спать с тобой. Каламбур получается.
— Найди Никонова, — не унималась Анна.
— Ты думаешь, Аннушка, что он спасёт тебя, как в голливудском боевике?
— Я не думаю, я верю, — твёрдо ответила Анна.
Михаил Давыдович глубоко вздохнул и направился к двери.
6
— Выйдите все, — попросил Пантелей, но его тихого голоса никто не услышал.
Тогда он встал, вытирая слёзы окровавленными руками, и подошёл к Никонову, как самому старшему. Он заглянул ему прямо в глаза, отчего Олег не только замолчал, но и буквально остолбенел, так пронзителен и одновременно просителен был взгляд молодого доктора. Никонов поднял руку, и все, как по команде, замолчали.
— Выйдите все, пожалуйста, — ещё раз попросил Пантелей. — И внесите сюда тело второго умершего.
— Что? — Никонов удивлённо посмотрел на тело поверженного врага, рядом с которым продолжал стоять Эньлай.
— Делайте, как он говорит, — глухо, срывающимся голосом упредил все расспросы Макар.
Эньлай и Тимур перенесли тело из коридора в кабинет и положили рядом с телом истёкшего кровью Алексея. Какое-то время все стояли, пытаясь понять, зачем это надо Пантелею, но вопросов никто задавать не решался. Когда Макар, слегка подтолкнув к выходу Никонова, увлёк всех в коридор и осторожно закрыл дверь, Тимур шёпотом спросил: