Аня аж подошла поближе.
«По-настоящему свободен лишь тот, кто сам выбирает себе цепи».
А, ну да. Точно. Автор фото — Александр Градский. Альбина от него в восторге и даже говорила, что знает лично. Работы у него и впрямь эффектные, интересные, эстетичные, но конкретно эта как-то, ну, эм… такое. Свобода в ошейнике? Очень смешно, ага. Ну или что там хотел сказать автор? Может это типа провокация? Хотя, например, Маркизу бы точно понравилось — учитывая кое-какие его пристрастия.
Сделав почти полный круг, Аня нашла подругу — но та всё ещё разговаривала, теперь с другим человеком. Окей, мы не гордые. Походим ещё.
Но, снова перешагнув порг зала, где висели Альбинины работы, девушка замерла на месте, будто врезавшись в стеклянную стену.
Михаил Алексеевич!
Аааааа, блин, Аня уже и забыла, что он тоже тут!
Разворот! Бежать, бежать, бежать!
Но недалеко. Чуть придя в себя и проглотив колотящееся в горле сердце, девушка выглянула из-за двери между залами.
«Вишня» всё там же. Вроде бы ничего не заметил. Стоит перед фото. Смотрит. Очки снял, крути в руках футляр.
Что сделала бы любая нормальная кошь, напоровшись на препода по французскому, которого она боится до выпадения шерсти? Утыкдыкала бы куда подальше!
Но где нормальность, а где Аня? Она из особого вида кошей — фелис мазохистус. Потому что да, страшно, да, как током дёрнуло, да, хочется сбежать — но. Интересно же! Вот прям тянет, прям мёдом намазано. Кошачьей мятой. Обязательно надо сходить проверить.
Девушка подождала пять минут — Михаил Алексеевич всё смотрит и смотрит.
Ещё пять — смотрит. Даже шевелиться перестал. Статуя имени себя.
Нет, ну это выше котовьих сил!
4. Сорок два
— Михаил Алексеевич, а вы не видели Альбину? — подойдя к Вишнякову, поинтересовалась Аня нервно-бодрым тоном.
Он не ответил. Не пошевелился, даже не взглянул. Продолжал смотреть на работы Альбины.
Десять секунд, двадцать, тридцать…
— Она в том зале, — медленно, надевая очки, — откуда вы только что пришли, Анна.
Улыбка девушки окаменела и треснула.
Опять, ну опять! Господи, за чтоооо!
— Да, правда?! — Ладони, как обычно, вспотели, губы — пересохли. — Ой, да, точно! И как я пропустила!
Михаила Алексеевича она знала примерно столько же, сколько и Альбину — лет двенадцать, а то и все пятнадцать. Но до Аниного поступления в институт они общались совсем мало. В основном это были «здравствуйте» и «до свидания», когда Вишняков заходил к ним домой, чтобы пообщаться с Лидией Анатольевной — его бывшей преподавательницей и нынешней коллегой (по совместительству ещё профессором СПбГУ, переводчиком с французского, доктором филологических наук и Аниной бабушкой). Остальное общение — Михаил Алексеевич два или три раза забирал Аню из художки. Ещё столько же Лебедевы и Вишняковы сидели за праздничным столом, отмечая чьи-нибудь юбилеи.
Всё.
Ещё когда Аня была совсем мелкой кошью, Михаил Алексеевич казался мрачным дяденькой с тяжёлым взглядом. Ужасно строгий, неразговорчивый, не позволяющий ни под каким видом трогать его вещи. Короче, полная противоположность Альбины. Но при этом Аня до сих пор помнила, как Вишняков, забрав её из художки во время кошмарной жары, купил шоколадное эскимо с орешками и малиновую воду. А ещё однажды Аня неудачно упала и чуть ни сломала ногу — Михаил Алексеевич донёс её на руках прямо до квартиры.
Что-то в нём было такое. То, что заставляло маленькую девочку садиться рядом во время общих застолий, стараться заглянуть в записи, потрогать футляр для очков, ручку — что угодно, главное, чтоб принадлежало Михаилу Алексеевичу. Был ли он доволен? Поощрял ли такое поведение? Нет. Вообще. Абсолютно. Никак. Было или полнейшее равнодушие, или холодное раздражение и настоятельная рекомендация прекратить.
Но блин! Аню прям тянуло, ей прям было надо. Почему? Для чего? Она до сих пор не понимала. Это как кошка и огурец или, там, банан. Вроде страшно, а вроде любопытно, капец!
В прошлом году девушка с горем пополам поступила в универ. И как-то внезапно выяснилось, что тот угрюмый, мрачный, ужасно строгий дяденька — её преподаватель. И видеться они теперь будут несколько раз в неделю.
Занавес.
Ну ладно, кое-что изменилось. Например, Михаил Алексеевич перестал казаться мрачным и угрюмым: как выяснилось, он просто очень спокойный, сдержанный и немногословный. Но тяжёлый взгляд, адские строгость и требовательность — тут всё норм, всё на месте.