Не достаточно строго построен и профиль головы Б. Ф. Леви на ее портрете 1918 г., с букетом цветов в руке. Задуманный композиционно неплохо — в светлой, радостной гамме, он, к сожалению, в чисто вкусовом отношении имеет налет дешевки, вызывая в памяти парижские салонные портреты и открытки 1900 г. Портрет находится в частном собрании в Стокгольме.
Внешне импрессионистская манера определенно проглядывает и в слабой вещи 1922 г. из цикла «Четыре времени года», как назвал Репин серию из четырех портретов бывавших в «Пенатах» девиц: Н. Ю. Бутлеровой, О. А. Пуни, В. П. Стениной и Е. Э. Деггергорн. Последний портрет, изображающий девушку в профиль на фоне осеннего пейзажа, в позе решимости или отчаяния, со скрещенными руками, Репин называл «Осенью» или «Жанной д’Арк». По рисунку вещь слаба (особенно плохо нарисованы руки), живопись хаотична, насколько можно судить по фотографии, так как оригинала как этого, так и остальных трех портретов мне не пришлось видеть. У меня под руками фотографии еще двух портретов из того же цикла: «Весна» — портрет Бутлеровой, девушка в белой кофточке, на фоне цветущего сада с нотами в руках, и «Лето» — портрет Пуни, девушка с букетом цветов в руках. Для «Зимы» позировала Стенина. Лучшая из известных нам — «Лето». С тем же ложно импрессионистским подходом к натуре трактованы картины «Лезгинка» 1926 г. — девушка в выдуманном псевдокавказском костюме, долженствующая символизировать вихревую грузинскую пляску, и «Гопак». Первая находится в собрании одного врача в Хельсинки и очень близко напоминает по системе кладки «Солоху» того же 1926 г., ранее находившуюся в собрании В. И. Павлова; вторая, 1927 г., осталась у В. И. Репиной. Обе мне известны только по снимкам.
В той же манере написан этюд обнаженной женщины, 1925 г., крайне неудачный по композиции и рисунку. Он писан с некоей М. Я. Хлопушиной, бывшей для него долгое время незаменимой моделью, которую он много раз писал. С нее написан им и один из лучших портретов этой поры, относящийся к 1924 г.: она взята по грудь, в шляпе, сидящей на стуле, на цветовом фоне. В манере письма нет ничего от ложно понятого импрессионизма, кладка деликатная и мягкая. Писанный в минуту подъема и воскресших сил, портрет этот напоминает лучшие репинские работы. Он заметно выделялся на выставке в Праге и был приобретен тогдашним чехословацким президентом Масариком, принесшим его в дар Пражскому музею.
Из малоинтересных вещей 1920-х годов, попавших в Советский Союз, надо отметить еще известный по репинской выставке в Третьяковской галерее портрет эмигранта-поэта Игоря Воинова, бывшего адъютанта вел. кн. Дмитрия Павловича. Кроме этого произведения, в Советский Союз попали, помимо собрания в «Пенатах», еще прекрасный акварельный портрет М. Я. Хлопушиной, принадлежащий В. И. Павлову, и портрет жены шоколадного фабриканта Шувалова, писанный в 1920 г. Наряду с хорошо написанной головой, в нем не удались руки, прикрепляющие к груди розу, особенно кисть правой руки.
Переходя к последним произведениям Репина, вывезенным Всероссийской Академией художеств из «Пенатов», видим, что они также не наделены какими-либо признаками, которые давали бы право определить некую единую последовательную завершающую манеру. Этих манер также несколько, причем они значительно разнятся одна от другой, что свидетельствует об отсутствии у все более дряхлеющего художника единой твердой живописной установки.
Вот портрет неизвестного человека средних лет, по облику, вероятно, финна. Он изображен стоя, за чтением книги. Его голова написана пастозно и закончена, моделировка слабая, одежда только проложена наскоро краской. Дрожащей старческой рукой подписано: «1919. Ил. Репин».
Изучение всего материала, вывезенного из «Пенатов» — числом до 124 номеров, — приводит к убеждению, что, быть может, в самом последнем году жизни, 1930, по инициативе ли Репина или по настоянию детей и внуков — наследников, Илья Ефимович решил пересмотреть, подписать и датировать все остававшееся в наличности свое художественное наследство.
Если и в прежние годы, датируя по памяти, он часто ошибался на год-два, а иной раз и больше, то можно себе представить, сколько неточных датировок получилось теперь, в результате ослабевшей памяти и утомительной процедуры всей этой необходимой операции. Репин подписывал в эти тяжелые предсмертные дни не только работы последнего периода, но и давние рисунки, наброски, эскизы, восходящие к академическим и даже доакадемическим годам: холст и клочок бумаги, не подписанный Репиным, не был полноценной валютой, нужной наследникам, и ему пришлось изрядно помучиться над этим нудным делом.