В полдень Бабиле уже подогнал к центральному входу «Орхидеи» немецкий «гольф». Я погрузил в него свои вещи, и мы отправились в дорогу.
Насколько мне было известно, Аксум занимает удобное месторасположение между двумя горами – Джидак и Дар-Таклит. Мой водитель весьма сносно говорил по-английски и рассказал, что название «Аксум» переводится как «белая башня».
– Аксум – наш священный город, – сообщил мне Бабиле. – И очень красивый. Он весь утопает в сочной зелени, над которой возвышаются верхушки белых башен. Это остатки древних мечетей, построенных мусульманами, покорившими Аксумское царство.
– Если мне не изменяет память, башен было более десяти? – уточнил я.
– Из одиннадцати башен две уничтожил Менелик И, некоторые рухнули, не выдержав испытание временем. А четыре из них, представьте себе, сохранились.
– А церковь Святой Марии?
– Она считается народной святыней.
– Почему? – допытывался я.
Бабиле как-то странно взглянул на меня. Таким невидящим скользящим взором одаривают вас знакомые, услышавшие просьбу занять деньги.
– А что вы хотите увидеть в Аксуме? Башни? Или катакомбы? – ответил он вопросом на вопрос. – Советую вам осмотреть катакомбы. Они вырыты триста лет назад. Во время набегов все население Аксума пряталось в подземных лабиринтах.
Я решил, что эта информация не представляет для меня особой ценности, и вновь, с некоторым нажимом, вернулся к прежней теме.
– В Аксуме, мой дорогой Бабиле, меня интересуют не катакомбы, а место, где хранится Ковчег Завета.
– Но вас не пустят в церковь Святой Марии! – испуганно сказал Бабиле. – Точно не пустят.
– Ты думаешь?
– Я знаю. Ни одному иностранцу не дозволено проникать в Святая Святых.
– А если я стану исключением?
– Даже не надейтесь, – сообщил Бабиле и надолго умолк.
Путь от Аддис-Абебы, к озеру Тана – знаменитому озеру, которое описывал еще Джеймс Брюс, вел сперва по густонаселенной местности. По обеим сторонам дороги простирались пшеничные поля. Они напоминали пестрый ковер, сотканный из цветных лоскутьев. Каждый земледелец засевал разные сорта пшеницы. Семена перемешивались в самых причудливых сочетаниях. В итоге пшеничное поле выглядело совершенно необычно – как яркая мозаика с преобладавшими темно-синими, ярко-лиловыми и фиолетовыми красками.
Поля, которые находились вблизи столицы, охранялись автоматчиками. Я понял причину столь строгих мер безопасности по отношению к будущему урожаю, когда живописный ландшафт сменился унылой каменистой почвой, иссушенной безжалостным солнцем. Охрана полей была необходима от набегов нищих и изголодавшихся крестьян, полуразваленные хижины которых периодически вырастали вдоль дороги. Несколько десятков хижин образовывали маленькие деревни, медленно умиравшие от африканского зноя, превратившего землю в бесплодную пустыню.
Здесь ничто не отбрасывало тени! Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась светло-серая потрескавшаяся равнина, пыльная и унылая. Раскаленный желтый шар, казалось, навсегда застыл высоко в зените, нещадно припекая.
Когда мы отъехали на восемьдесят-девяносто миль от эфиопской столицы, картина оказалась еще более удручающей. В одной из деревень, где я попросил Бабиле остановить машину, меня поразил младенец, лежавший прямо на песке возле матери, чье изможденное темное, с тонкими чертами лицо абсолютно ничего не выражало. Силы покинули ее, она уже ничего не воспринимала, и жить ей оставалось явно недолго Ребенку этой женщины не было, наверное, еще и двух лет, но из-за своей отвислой, складками собранной кожи, пепельно-серого лица и печальных глаз он казался маленьким старичком. Он быльш настолько слаб, что не мог не только держать голову, но даже плакать.
– Они умирают, – скорбно произнес Бабиле, склонившись над женщиной с младенцем. – Типичный случай крайнего истощения.
– Сколько таких деревень нам еще предстоит увидеть по пути следования в Аксум? – горько произнес я.
– Много. Очень много, – Бабиле спросил что-то у женщины и, услышав ответ, сообщил. – У них в деревне умерли сначала животные, затем начали погибать люди.