Я попытался угадать: каким оно будет? Что означали слова, произнесенные Пагирой: «Хоть в этом-то Брюс поступил порядочно»? Быть может, первосвященник имел в виду некую договоренность, существовавшую между Брюсом и эфиопским духовенством о неразглашении тайны Ковчега?
Еще перечитывая книгу шотландского путешественника (после возвращения из Росслина мне пришлось проштудировать ее более внимательно), я обратил внимание на любопытный пассаж. Брюс уверял, что даже копия Ковчега исчезла после того, как имам «Левша» вторгся в Аксум и стер с лица земли старую постройку церкви Святой Марии. При этом, Джеймс Брюс ссылался на свой, якобы имевший место, разговор с негусом Эфиопии, подтвердившим уничтожение оккупантами священной реликвии. Но ведь за несколько лет до визита Брюса в Эфиопию (а он состоялся значительно позже вторжения имама) негус совершил тайную поездку в Аксум. Там он пробыл целую неделю в период с… пятнадцатого по двадцать второе января. То есть, когда проходила торжественная церемония выноса Ковчега – Тимкат…
Теперь я не сомневался в том, что Ковчег уцелел и еще до вторжения захватчиков в Аксум был предусмотрительно перевезен на один из многочисленных островов озера Тана. Имам «Левша» мог сжечь разве только копию Ковчега. Но тут я вспомнил о путевых заметках армянского священника Димотеоса, бегло просмотренных мною буквально накануне поездки в страну «красного негуса». Это были мемуары высокопоставленного религиозного деятеля, прибывшего в Аксум со специальной миссией. Димотеос считал наглой ложью легенду о том, что Ковчег находится в Аксуме.
– Вероятно, так и было, – горячо уверял он ученых мужей, внимавших его рассказу по возвращении из Африки. – Но очень давно. Я попросил аксумских священников показать мне Ковчег Завета или хотя бы таблички с начертанными на них Десятью заповедями. И знаете, что они мне подсунули? – бушевал Димотеос. – Какую-то маленькую плиту, похожую на красный мрамор и длиной не более одного фута. Эфиопы заявили, что это – одна из двух табличек, содержавшихся в Ковчеге.
– Ну-ну, продолжайте, – подзадоривали его слушатели, на которых подобное известие произвело эффект камня, влетевшего в оконное стекло. – Настоящая табличка?
– Разумеется, нет, – снисходительно объяснял Димотеос. – Абиссинцы – глупые люди. Или же, напротив, очень хитрые и ловкие. Каменная поверхность, действительно, была практически не повреждена. Время пощадило ее. Думаю, табличку можно датировать тринадцатым-четырнадцатым веком, не ранее.
– Не может быть, – взволнованно ахала аудитория. – Речь идет о подделке?
– Настоящие таблички, на которых были начертаны божественные законы, потеряны, – с сокрушенным видом объявлял Димотеос, – Ковчег мне, правда, отказались продемонстрировать. Но, давайте рассуждать, руководствуясь логикой. Если таблички – поддельные, то предмет, в котором они хранятся, – тоже фальшивка. А вся аксумская церемония выноса Ковчега в столице древней Абиссинии – наглая и отъявленная ложь!
Догадывался ли Димотеос о том, что ему, возможно, подсунули табличку из второго Ковчега, являвшегося превосходной копией оригинала? Аксумиты не могли полностью отказать священнику армянской церкви, им нужно было выразить уважение к нему и продемонстрировать хотя бы каменные таблички с заповедями. Возможно, на аксумитов произвели отталкивающее впечатление напыщенность и самодовольство Димотеоса – поэтому они и решили показать ему лишь копию одной из скрижалей.
«Но почему они датировались тринадцатым веком? – заинтригованно рассуждал я. – Ведь копия настоящего Ковчега была сооружена мастерами-ремесленниками Менелика почти за две тысячи лет до поездки Димотеоса. Может быть, старые скрижали из фальшивого сундука-копии оказались разбитыми или поврежденными настолько, что в какое-то время потребовалось изготовление новых табличек? И, кстати, какова природа огромных аксумских обелисков, возведенных на-внушительной высоте, отчасти напоминавшей удивительный гений строителей египетских пирамид?»
2
От этих мыслей меня оторвали шаги, раздавшиеся в коридоре. Через несколько мгновений в комнату вошел первосвященник в сопровождении двух монахов. В тревожном предчувствии у меня сжалось сердце: Пагара выглядел необыкновенно мрачно.
– Вы хорошо потрудились, Маклин, – сухо объявил Пагира. – Надо признать, что ваше расследование заслуживает самой высокой оценки.
Я скромно опустил глаза вниз, чувствуя себя польщенным.