Фото- и видеосъемка на суде ведется только с разрешения судьи. Но запись на диктофон разрешена в свободном порядке. Разрешения на это спрашивать не нужно.
Приходите на место события до процесса, чтобы успеть поговорить с участниками. Кроме того, перед громкими судебными заседаниями у здания суда обычно собираются протестующие группы, и вы можете рассчитывать на отличную сцену-завязку с репортажной картинкой. Иногда происходящее перед зданием суда становится поводом для отдельного репортажа и гораздо интереснее, чем то, что происходит в суде. Я уже приводила выше фрагмент репортажа с акции перед судом над активистками панк-группы Pussy Riot.
Происходящее в зале суда очень формализовано, судебные процессы одинаковы и развиваются по одному и тому же сценарию. Формулировки судьи — однотипны, речь — казенная. Это все очень скучно. А если вы в суде впервые, вам покажется интересным то, что на самом деле очень банально. Поэтому не нужно загружать читателя подробностями самого процесса: кто выступал вначале, кто потом, кто следующий, что говорил судья между этим. Вас интересуют неожиданные реплики, меняющие суть дела («работающая» на конфликт цитата), выражения лиц участников, которые могли бы сказать об их действительных чувствах (часто в разрез со словами), их жесты, их поведение.
Подзащитный был необъятен, хорошо за 300 фунтов, но горе и стыд перевешивали и тянули его к земле. Он сгорбился на жестком деревянном кресле, в котором едва помещался, и тихо всхлипывал, заливая слезами салфетку за салфеткой и нервно дергая ногой под столом. В первом ряду наблюдающих за процессом сидела его онемевшая жена и с отсутствующим взглядом теребила обручальное кольцо на пальце.
Комната напоминала склеп. Свидетели говорили тихо и рассказывали о событиях настолько болезненных, что многие из них теряли над собой контроль. Медсестра, описывавшая поведение подзащитного, когда того доставила в больницу полиция, плакала. Он был почти кататоник, вспоминала она, с зажмуренными глазами и раскачивающимся взад и вперед телом, запертый от мира своей неописуемой душевной мукой. Долгое время он молчал, пока медсестра не села рядом и не взяла его за руку. Тогда он заговорил — сказал, что не хочет никаких транквилизаторов и не заслужил избавления от этой боли. Он хотел прочувствовать ее всю, до капли, а потом умереть.
Штат Вирджиния судил его за непреднамеренное убийство (manslaughter). Факты никем не оспаривались. 49-летний Майлз Харрисон был милейшим человеком, порядочным бизнесменом и заботливым, ответственным отцом — до того дня прошлым летом, когда он, замотанный проблемами на работе и отвечая на бесконечные телефонные звонки сотрудников и клиентов, забыл отвезти своего сына Чейза в садик. Малыш, пристегнутый ремнями к детскому сиденью, медленно испекся в раскаленной жарким июльским солнцем машине.
Страшная, необъяснимая ошибка, которой невозможно найти оправдание. Но являлась ли она преступлением? Ответ на этот вопрос должен был дать судья.
В какой-то момент, во время перерыва, Харрисон неуверенно поднялся на ноги, повернулся, чтобы покинуть зал заседаний, и увидел, в первый раз, что за его позором наблюдали другие люди. Огромный мужчина опустил глаза и качнулся; кто-то поддержал его. Хватая ртом воздух, он вдруг выкрикнул странным, причитающим фальцетом: «Мой бедный мальчик!»
Группа детей из соседней школы пришла в суд на запланированную экскурсию. Учительница явно не ожидала такого. Буквально через несколько минут ошарашенных детей торопливо вывели из зала.
Процесс продолжался три дня. И все три дня на одном из последних рядов сидели две женщины, потратившие много часов, чтобы доехать до Вирджинии. В отличие от большинства присутствующих, они не были ни родственницами, ни друзьями, ни сотрудницами обвиняемого.
«…нижняя часть тела была красной или красно-сиреневой…»
Когда обвинитель зачитывал самые страшные, невыносимые показания — свидетельство патологоанатома — женщины на заднем ряду прижимались друг к другу.