Под этим предложением хочется подписаться обеими руками. Такая история нужна, чтобы воспитывать у советских людей, и особенно у молодежи, любовь к своему предприятию, чтобы они гордились родным заводом, колхозом, совхозом, старались приумножать сложившиеся трудовые традиции.
Думается, что подобная история необязательно должна представлять собой солидный печатный труд, на издание которого уходят годы.
В одном случае это может быть красиво переплетенная книга, напечатанная в нескольких экземплярах на машинке; эти экземпляры могли бы, скажем, храниться у директора, в партбюро, в профсоюзном и комсомольском комитетах. Ознакомить рабочих и служащих с такой книгой можно путем коллективных читок, а вновь поступающим на работу давать ее читать в комитете профсоюза. В другом случае, возможно, будет признано целесообразным издать исторический очерк о предприятии в виде брошюры. Наконец, в третьем случае, когда исторический материал очень интересен и обширен, необходима книга, в которой он нашел бы достойное воплощение. Сошлюсь на Магнитогорский металлургический комбинат и Челябинский тракторный завод. История их строительства, освоения, работы и а нужды фронта — это летопись изумительных трудовых подвигов, массового героизма. Она создана самими делами металлургов и тракторостроителей. Писанной истории этих предприятий, составляющих гордость советской черной металлургии и отечественного тракторостроения, пока нет. А хорошие исторические книги о таких гигантах социалистической индустрии, созданных в наше, советское время, нужны как воздух. Эти книги послужат делу воспитания не только тех коллективов, о которых они будут повествовать, но и миллионов строителей коммунизма. Для создания таких книг понадобятся, очевидно, и квалифицированные литераторы, могущие возглавить творческую работу, и соответствующие средства, и немалое время. Но за это важное дело непременно нужно взяться.
В своем докладе Л. Ф. Ильичев серьезно упрекнул нас, челябинцев. Он привел выдержку из письма семнадцатилетнего челябинского слесаря в «Комсомольскую правду»:
«После работы собираемся группой в условленном месте и обсуждаем, куда пойти, куда податься, и начинается пьянка. Сегодня пьянка, завтра пьянка, и так уже третий год. Выпили основательно, и каждый идет, куда ведут ноги: одного они увели на пять лет строгого режима, второго на два года лагерного заключения, у меня самого три товарищеских суда и четыре за мелкое хулиганство. И все пьянка. Трезвые все понимаем, решаем не пить, но заняться абсолютно нечем, и опять беремся за бутылку».
— В чей адрес это суровое обвинение? — спросил докладчик. И ответил: — В адрес партийных, советских, профсоюзных и комсомольских организаций, в адрес всех ведомств, ведущих идеологическую работу.
Если быть самокритичным, придется добавить: в адрес областных газет — партийной и комсомольской. В самом деле, парень живет и работает в огромном городе, крупном культурном центре, и оказывается — на досуге ему «заняться абсолютно нечем». Разве это не тема для газеты, разве это не та отправная точка, с которой газетчик может начать поучительный анализ организации культурного досуга рабочей молодежи?
Такие судимые-пересудимые появляются там, где провал в воспитательной работе, где руководители за стройным перечнем «культмероприятий» упорно не хотят видеть душу человека. И наоборот — там, где молодой рабочий постоянно чувствует заботу старшего друга, где тесное общение коммунистов и комсомольцев с «трудными» стало правилом, хоть и не отмечается «птичками» в отчетности, — там воспитываются парни и девушки, готовые по первому зову партии ехать на целину, строить электростанции в сибирской тайге, добывать уголь и нефть, овладевать военным искусством.
Один из них — Валентин Крючков — сидел на Пленуме ЦК со мной рядом. На нем тщательно отглаженный черный пиджак, белая шелковая сорочка, аккуратно повязанный серый галстук. Короткие темные волосы зачесаны назад. Если судить по чисто выбритому лицу с розовым юношеским румянцем, никак не скажешь, что ему уже двадцать семь лет.
Спокойный открытый взгляд Валентина постоянно был устремлен к трибуне. В руках — карандаш и блокнот, число исписанных страниц росло от заседания к заседанию. «Приеду — надо рассказать в цехе о Пленуме», — пояснил он мне однажды, заметив, по-видимому, что я интересуюсь его записями.