Сквозь густую крону деревьев пробивался яркий луч света, разбивая напополам сумерки джунглей. Он находил на своем пути листок, цветок или яркое растение и как бы приподнимал его на фоне остальных. К сожалению, времени на подобные наблюдения совсем не хватало, поскольку наш провожатый летел стремглав сквозь подлесок, несмотря на все свои многочисленные ранения. При этом его ноги работали так быстро, что он даже начал исчезать перед моими глазами. Я с трудом поспевал за ним. Несколько раз он совсем пропадал из вида. Честно говоря, если бы мы действительно потеряли его, это обернулось бы для нас катастрофой. Конечно, у меня всегда был с собой компас — наследство моего отца, — но и даже его было бы недостаточно. Лес со всех сторон выглядел одинаково. Не было заметно ни одной примечательной тропинки, ни какого-нибудь опознавательного знака. И солнце здесь не помогло бы. Но, к счастью, Эгомо всегда терпеливо ждал нас, даже тогда, когда наша медлительность явно выводила его из себя. Тогда он останавливался, покачивал головой и бормотал что-то себе под нос. Я же просто удивлялся тому, как он гармонично вписывается в этот лес — и цветом кожи, и своим телосложением. Несмотря на ранения, его движения оставались очень пластичными. А ноги, казалось, замечали все препятствия еще задолго до их появления. Время от времени пигмей застывал в неподвижности и всматривался в темноту. Тогда он больше напоминал мне кусок дерева, а не человека.
— Это не джунгли, а чума! — услышал я проклятье Сикспенса, когда мы снова остановились. — Все вокруг — сплошной обман.
— Что вы имеете в виду?
— Вы не заметили боа, которого вы чуть ли не задели своей головой?
— Это же была лиана!
Сикспенс покачал головой:
— Смотрите, вот что я имею в виду. Здесь все не так, как кажется на первый взгляд. Посмотрите повнимательней на эту ветку.
Он указал на слегка подрагивающую сухую веточку, торчащую из ствола зеленого кустарника. Пока я удивлялся, что же заставило ее так дрожать, половина ветки расправила крылья и была такова. Когда же вторая половина улетела прочь, я понял: это были хорошо замаскированные насекомые.
— Прутковая саранча, — пробормотал я.
— Как я и говорил — сплошной обман.
Я уставился на покачивающуюся ветку.
— Но ведь это один из основных принципов природы: каждый сам за себя. И побеждает тот, в чьем арсенале больше изощренных трюков.
Сикспенс улыбнулся и покачал головой.
— Такое мог сказать лишь тот, кто провел свою жизнь в библиотеках.
— Вовсе нет, — возразил я. — Когда мне исполнилось пять лет, вскоре после смерти мамы, отец взял меня с собой в путешествие. Он тоже был биологом. Почти два года мы провели в Танзании, у подножия Килиманджаро.
— Значит, это не первый ваш визит в Африку?
Я покачал головой:
— С тех пор прошло много лет. Когда моя мама умерла, и я чувствовал, что кто-то украл и мою собственную жизнь. Если посмотреть на все это сейчас, то слова могут прозвучать наивно. Но еще тогда я научился воспринимать все творения Бога со смирением.
— Целиком и полностью разделяю эту точку зрения, — сказал Сикспенс. — Возьмем, к примеру, Стюарта и меня. Мы оба воспринимаем действительность одинаково, несмотря на то, что я был воспитан на традициях своих предков, а Стюарт вырос в строгой протестантской семье.
Я наморщил лоб.
— Тогда почему же у него есть потребность убивать божественные творения?
— Это из-за другой части его воспитания. Будучи одним из семи детей в семье с деспотичным отцом, он не нашел другого выхода, кроме как развить в себе внутреннюю жесткость. С этой точки зрения он достаточно просто поляризован. Побеждает сильнейший — вот его девиз. Подчинить себе Землю — это его философия. А охота — его вторая религия. И вам лучше не стоять на его пути, если он взял жертву на прицел.
— Ну, да. Эротика убийства. Он мне уже говорил о таком. Но эта философия вам не подходит. Почему же вы тоже следуете ей?
Сикспенс пристально посмотрел на меня. Мне показалось, что он проверял, смогу ли я понять его ответ.
— Я обязан ему жизнью, — робко ответил он. — Он не раз спасал меня. И я буду на его стороне до тех пор, пока не отдам этот долг.
— А шрамы на его руках как-то с этим связаны?
Сикспенс улыбнулся:
— Дэвид, вы симпатичный человек, но иногда бываете слишком любопытны. Я однажды уже сказал вам: если Стюарт не хочет об этом говорить, то это его право. Я могу лишь сказать вам, что эти шрамы имеют отношение к душам умерших друзей. Друзей, которых он потерял в течение жизни. Думаю, такого объяснения вполне достаточно. И, если позволите дать вам дружеский совет — не спрашивайте больше об этом.