— Ну, нет, так нет, — здраво рассудила супруга и взялась за внедрение новых источников света в наш советский быт, в частности в фонарики, которые горели весьма ярко, а за счёт смеси люминофоров выравнивали свет ближе к солнечному.
— Ты знаешь, благодаря нашим новым источникам света, — радовалась Алёна, — наши фонари могут работать целыми сутками. Экономический эффект выражается в сотнях тысяч рублей.
Ха, в сотнях тысяч, тут речь должна вестись о миллионах. Но это уже другой разговор, вот когда придут военные, тут уже разговоров про экономический эффект не будет, ибо армия не приемлет никаких экономических эффектов.
— Ладно, это понятно, — делано вздыхаю я, — а когда ты на новый год гирлянды из светодиодов сделаешь на ёлку.
— Гирлянды? На ёлку? — Замирает она, переваривая то, что услышала. — Ты знаешь, не подумала, что можно рассматривать наши светодиоды в таком ракурсе. Надо будет подумать, очень интересную задачу ты ставишь.
Я ставлю? Никаких задач я не ставлю. Однако слово не воробей, поэтому новый год 1977 года мы справляли с новой гирляндой не только на ёлке, они у нас были в количестве аж трёх штук. Причем самая слабая как раз украшала нашу ёлочку, остальные на две сотни диодов я предпочёл раскидать по другим комнатам, да и то они почти не включались, не люблю, когда в глазах мельтешит.
Однако то, что светодиоды шли в быт, не означало, что делать их может любая подворотня, чистота и культура производства должны были быть соответствующими, по этому поводу не раз возникали конфликты с производственниками. Товарищи не понимали, почему для производства бытовых приборов требуется такая чистота, и люди должны ходить в помещении, где они делаются, в специальных комбинезонах. Однако, тут уже я встрял со всей «пролетарской ненавистью» ко всему, что мешало производить эти новые световые решения. А что, стукнул кулаком по столу и заявил, кто не хочет соблюдать чистоту производственного процесса, может быть свободен, на улице, или на других производствах ждут, не дождутся таких работников. И надо же, как в сказке, заткнулись и стали работать без лишнего словоблудия, может там, за спиной и ворчали потихоньку, но без резких заявлений в глаза. Это что, у меня уже такой авторитет, что все бояться меня стали? Однако.
— Как твои успехи на поприще тридцати двух разрядной ЭВМ? — Вдруг спросил меня Кошелев.
— Э… Вам что, мало «Эврики 16−2»? — Спрашиваю его. — Пока конкурентов не видно, можно немного передохнуть.
— И всё же? — Интересуется он.
Успехи. Успехи, конечно же есть, но не совсем те, на которые рассчитывает директор и его команда. Так, мы умудрились вылезти из утверждённого объёма на количество элементов, их общий объём должен был составить более пятисот тысяч. По-хорошему ничего страшного не произошло, ведь мы это делаем за счёт кэша, который был установлен на 16−2, и снижать его не хотелось. Но размер камня начал превышать все разумные пределы, и по технологии, которая сегодня была на слуху её сделать невозможно, нужно переходить на двух микронную технологию, что позволяло впихнуть схему в прежние размеры. А это чревато, степперы такого издевательства над собой не выдержат, следовательно, опять здравствуй трёх — пяти процентный выход процессоров. Мне это совсем не улыбалось. А главное, ребята, которые работали над процессором, не понимали, почему я веду такую политику, при которой размер процессора имеет основополагающее значение. Знали бы они, с чем это связано, трудились бы иначе.
— Физические размеры процессора превышают те, которые мы планировали, — говорю директору, — для того, чтобы войти в прежние размеры, необходимо перейти на другое разрешение сканирующей техники, а это пока невозможно.
— Почему нельзя превысить размеры, — недоумевает Иван Никитич, — насколько мне помнится, мы уже обсуждали эту проблему, и размеры схемы для нас не должны быть препятствием.
— Можно-то можно, да вот сопутствующее оборудование не хочется сильно менять, там размерность процессоров станет препятствием.
— Ну и что, — недоумевает Кошелев, — поставим другие станки на пропайку и корпусировку. Подумаешь станки заменить.
Ишь ты, как запел, а еще месяц назад кривился, когда я потребовал заменить станки на корпусировке 16−2. Ну а раз так, то ничего вроде бы не держит, поэтому будет вам процессор на тридцать два бита. Только еще немного доработаем кое-чего, и начнем плёнку светить. Светить плёнку это у нас такой жаргон пошёл, теперь мы не рубелит рисуем и режем, а сразу плёнку с помощью линейки светодиодов засвечиваем, получаем так называемый мастер чертёж, вроде большого снимка, на котором высвечиваются все компоненты за раз и на матричный принтер, только вместо бумаги плёнка, а вместо иголок светодиоды. Так лучше, и ошибок не бывает и резка рубелита отсутствует напрочь, что сказывается на качестве получаемых мастер масок.