— Ну и что, наши головки тоже не касаются дисков на IBM 3030, — вставил реплику Бабик, который присутствовал здесь в качестве эксперта, — это вовсе не показатель.
— Да, не показатель, — коротко кивнул Хелминский, — но их головки парят над поверхностью на высоте нескольких нанометров, а у нас высота измеряется сотой миллиметра.
— Это легко достигнуть, — решил не сдаваться Бабик, — достаточно посадить головки на штырь, как у них, и мы получим те самые нанометры.
— Это ничего не даст, их головки плоские, тонкоплёночные, не то, что у нас — за всё отвечает механика.
— Стоп, господа, — вынужден был вмешаться Джон, — за что будет отвечать механика, мы ещё поговорим, а вот о потоке воздуха можно конкретнее.
— Можно и конкретнее, — согласился Джозеф, — у них головка соскакивает на поверхность, когда диск наберёт скорость вращения. Это говорит о том, что её поверхность рассчитана таким образом, чтобы она никогда не касалась диска.
— Какие ускорения она может держать?
— А черт его знает, — почесал затылок заведующий, — думаю, что это не менее трёх ускорений. Но дело не в этом, нет у нас таких технологий, чтобы головки работали со столь малой дорожкой. Самое малое, чего мы добились это ширина дорожки в два миллиметра, а у них ноль семь.
— Значит, — подытожил президент компании, — достаточно, чтобы наши головки летали над поверхностью и захватывали ширину дорожки в ноль семь?
— Нет, — замотал головой Хелминский, — это лишь сопутствующие условия, а на самом деле надо разобраться, почему у них это работает, а у нас нет.
— Так кто вам мешает? — Удивился Опель. — Диски есть. Исследуйте!
— Диски есть, — согласился Джозеф, — а вот понимания, какие при этом возникают процессы, нет.
— Ладно, это понятно, — отмахнулся Джон, — особенно с плоскостью головок.
— Нет, не всё, — снова возразил начальник лаборатории, — у нас не получаются такие головки. Вроде бы всё делаем правильно, а не выходит, видимо там ещё что-то такое есть, что мы не учитываем.
— Хм, — Опель задумался и взялся тереть бороду, — за что не возьмись кругом одни проблемы. Хорошо, я понимаю, в чём проблема, решайте её и поскорее. А с памятью, в чем беда?
— С памятью? — Буркнул француз Костье Ивон. — С памятью всё хорошо, но дело в том, что память у нас идёт собственная и цена на неё установлена ценовым комитетом. Пока мы не можем переплюнуть Советы, так как память и у них и у нас работает примерно одинаково, но у них она вдвое дешевле.
— Это как? — Удивился Опель. — И у них и у нас память имеет одинаковую скорость работы и в то же время мы проигрываем по цене?
— Да, — подтвердил Ивон, — но делать её для Европы с более низкой ценой я бы не спешил. Всё дело в том, что там уже насытили свой рынок памятью, нам нет смысла туда лезть, лучше зафиксировать убытки и готовить новые компьютеры, которые будут с избыточной памятью.
— Но это не устраивает нас, — тут же возразил ему Джон, — у нас такая политика — поставлять более дешёвые машины, чтобы потом дополнить её необходимой памятью и периферией.
— Придётся эту политику изменить, — пожал плечами невозмутимый Ивон, — либо надо менять цену на свою продукцию, по крайней мере, в Европе. Причем цену на память надо уронить в три раза.
— Не получается, — задумался президент компании, — почему мы должны её уронить в три раза, а не в два, как требует логика.
— Тут всё очень просто, — пожал плечами француз, — в Европе должны почувствовать, что мы заинтересованы в сбыте нашей продукции, а не плетёмся ведомые Советами, а для этого нужно скинуть цену в три, или около того раз.
— Это в Европе, а у нас? — Тут же влез со своими делами Бабик
— Да так же, — закусил губу Костье, — у нас так же как и в Европе, а деньги… что деньги? Они и до нас дойдут. Только не сразу, немного погодя, пока с Капитолия не наиграются.
— Что значит «не наиграются». — Насупился Опель.
— А то и значит, что они там сначала примут закон, который нас будет защищать, а потом, когда станет совсем уж невыносимо, откроют внутренний рынок для поделок из Советов.
— Вот дерьмо, — ругнулся Джон, — получается, что IBM должна продавать память себе в убыток?
— Да, — просто ответил француз, — или мы сможем вписаться в систему или нам остаётся брать их память и вставлять в наши устройства. Кстати, последняя память у них скоростная, до двадцати мегагерц.
— Подожди, как это до двадцати мегагерц? — Удивился президент. — Может быть мегабит.
— Нет, именно двадцать мегагерц, потеря скорости передачи данных происходит только благодаря циклам и равна двум, она предназначена именно для работы с процессором. — Заявил Костье. — Если вы хотите моё мнение, то вам скажу, что наша память работает на скорости пяти мегагерц, и хоть у нас тоже могут быть такие экземпляры, которые работают на двадцати, но они точно не на полевых структурах.