Все закончилось так же внезапно, как и началось. С резким выдохом она замерла, затем так же резко отстранилась, соскользнув со стола. Ее дыхание быстро выровнялось. На лице не было и тени блаженства или расслабления — лишь холодное, удовлетворенное выражение полководца после удачной битвы.
Она поправила юбку, снова став невозмутимой королевой своего кабинета.
— Теперь иди, помойся, — бросила она через плечо, уже отворачиваясь к панорамному окну. — От тебя пахнет бензином и чужим страхом.
Этой фразой она расставила все по местам. Он был инструментом. А инструменты имеют свойство пачкаться в борьбе за ее власть.
Глава 2
Тишина в спальне была абсолютной, густой и давящей, как вата. Адреналин, что еще недавно пенился в крови, ушел, оставив после себя лишь горький осадок и пустоту. Алиса сидела на краю огромной кровати, вцепившись пальцами в край шелкового одеяла.
На прикроватной тумбе мерцал экран монитора, транслирующий картинку из детской. Максим спал, зарывшись носом в плюшевого медвежонка, его дыхание было ровным и безмятежным. Личико, освещенное мягким светом ночника, казалось абсолютно беззащитным.
Алиса смотрела на него, и в горле вставал ком. Запах ржавчины и страха со склада, казалось, все еще въелся в ее кожу, смешиваясь с приторным ароматом дорогого мыла, которым она отчаянно пыталась его смыть. Перед глазами вновь всплыло искаженное болью лицо Сергея Владимировича, оглушительный хруст кости. А следом — грубые руки Кирилла на ее коже, вкус его крови на губах, собственная ярость и холодный, всепоглощающий голод власти.
Легкая тошнота подкатила к горлу. Она чувствовала, как дно ее мира, некогда такое прочное и определенное, становится скользким, зыбким. Каждый шаг, каждая жесткая мера отдаляли ее от той женщины, которой она когда-то хотела быть. Ради него. Всегда ради него.
«Это цена, — пронеслось в голове, и мысль была холодной и четкой, как лезвие. — Цена его безопасности. Цена его будущего. Цена того, чтобы он никогда не узнал, как пахнет страх и ржавчина. Как пахнет его мать после работы.»
Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была ясной, знакомой, отрезвляющей.
Я заплачу её. Всю. До последней капли. Чужой и своей.
Её рука потянулась к монитору и резко щелкнула выключателем. Изображение погасло, погрузив комнату в полную темноту. В ней ее лицо, озаренное лишь слабым отсветом уличных фонарей из-за окна, стало решительным и жестким, высеченным из камня. Не осталось и тени сомнения или слабости. Только воля. Готовая на все.
Утренний свет, холодный и безразличный, заливал кабинет через панорамное стекло. Алиса, уже облаченная в безупречный костюм, просматривала отчеты на планшете, когда дверь открылась без стука. Вошел Мирон. Его обычно непроницаемое каменное лицо было мрачным, а в глазах читалась тревога, что само по себе было тревожным знаком.
Он остановился перед массивным столом, сцепив руки за спиной.
—Вчера вечером нашли того когона, что пас «груз» у центральных моллов, — его голос был низким и ровным, но в нем слышалась сталь.
Алиса медленно опустила планшет на стол, все ее внимание теперь было приковано к Мирону.
— С ним «поговорили», — продолжил он. — Очень аккуратно. Профессионально. Работа чистая — никаких лишних повреждений, только необходимые для… убеждения. И оставили живого. Сознание. Он передал сообщение. Слово в слово.
Мирон сделал микропаузу, его взгляд уперся в точку на столе позади Алисы. —«Передай Решале — старые долги надо отдавать. Все до копейки».
Воздух в кабинете застыл. Алиса не пошевелилась, но в ее позе появилась неестественная напряженность, будто каждый мускул застыл в ожидании удара. Она понимала. Это была не мелкая угроза от очередного выскочки, не попытка вымогательства. Это был почерк иного уровня. Старой школы. Почти уважительный, отмеренный и оттого — в разы более опасный. Это был не крик, а шепот из прошлого, несущий в себе ледяную уверенность.
Ее лицо осталось абсолютно бесстрастным, лишь глаза стали холоднее утреннего льда. Когда она заговорила, ее голос был тихим и обезличенным, лишенным всякой эмоции.