Алиса куталась в широкое, немаркое пальто, купленное на вокзале в соседнем городе. Ткань была грубой и плохо грела. Влажный холод проникал сквозь слои одежды, заставляя ее внутренне сжиматься. Рядом Артем в простой темной куртке с поднятым воротником и низко надвинутой на лоб шапке-бини казался частью этого пейзажа — угрюмым, неброским и опасным. Его поза была расслабленной лишь на первый взгляд; опытный глаз заметил бы, как его правая рука всегда находилась неподалеку от спрятанного под курткой оружия, а взгляд, скользящий по толпе, ничего не упускал.
Они не просто вернулись. Они вернулись на поле боя. И каждый вдох этого промозглого воздуха напоминал им об этом.
Они шли пешком, избегая центральных улиц и освещенных проспектов. Их маршрут петлял по задворкам, темным переулкам и промзонам, где убогая советская застройка смешивалась с новыми, но уже разграбленными и заброшенными коробками бизнес-центров.
Город, который Алиса помнила хоть и жестоким, но упорядоченным под железной пятой Глеба, теперь выглядел иначе. На витрине продовольственного магазина зияла дыра, заколоченная грязным листом фанеры, на котором алели чужие, нахальные теги. На стене дома чей-то портрет был закрашен крестом, а под ним — новые буквы, кричащие о власти новой группировки. Пустые глазницы окон в заброшенном детском саду смотрели на них с немым укором.
Привычный гул большого города сменился тревожной, выжидательной тишиной. Ее разрывали лишь отдаленные крики, лай собак и однажды — два коротких, сухих хлопка, похожих на выстрелы, эхом отозвавшиеся между многоэтажек.
Артем шел чуть впереди, его глаза, привыкшие оценивать угрозы, непрерывно сканировали местность. Он заметил все. Подростков, нервно переминающихся с ноги на ногу на углу, с неестественными «шишками» в карманах объемных курток. Припаркованную «десятку» с тонированными стеклами, в которой угадывалась сидящая внутри теневая фигура. Смотрящего, лениво опиравшегося о стену подъезда, но чей взгляд мгновенно фиксировал и провожал их до следующего угла.
— Анархия, — тихо, себе под нос, процедил Артем, и в этом слове был горький привкус истины. — Передел. Глеб потерял тотальный контроль, но и мы не сможем просто прийти и занять его место. Здесь теперь каждый сам за себя.
Они шли по законам джунглей, где каждые руины могли таить засаду, а каждый теневой закотек — нового хищника.
Подъезд встретил их спертым запахом сырости, старого табака и чего-то кислого. Стены были темными, испещренными трещинами и слоями облупившейся краски. Они молча поднялись на пятый этаж по скрипучей, заляпанной лестнице, без лифта, как и предупреждал Артем.
Квартира оказалась такой же безликой и пустой, как он и описывал. Голые стены с торчащими из розеток проводами, пыльные полы, линолеум с потрескавшимися швами. В гостиной стоял старый советский стенка с мутными стеклами, внутри — ни единой вещицы. На кухне — простой деревянный стол и два шатающихся стула. Ни следов чьей-либо жизни, ни намека на уют. Холодное, бездушное убежище.
— Ячейка, — голос Артема прозвучал глухо, разрезая гнетущую тишину. Он бросил сумку на пол. — На неделю, не больше. Потом ищем другую.
Тишину разорвали звуки, доносящиеся из-за тонкой стены. Соседи — мужской и женский голоса — начинали с тихого ворчания, которое быстро перерастало в скандал на повышенных тонах, с матом и звоном разбитой посуды. С улицы донесся пьяный, бессвязный крик, а следом — сдержанный, но злой ответ кого-то другого.
Алиса сбросила пальто, оставшись в своем простом платье, и села на жесткий, продавленный диван. Он неприятно заскрипел под ней. Она сидела неподвижно, слушая этот новый, чужой звуковой ландшафт, заменивший собой рев океана и щебет цикад. Она чувствовала себя в клетке. Но на этот раз — в клетке, которую они выбрали сами. Добровольно. И это осознание было одновременно и пугающим, и дававшим призрачную опору.
Артем двинулся по квартире с методичной, почти механической точностью. Его пальцы скользнули по краям розеток, потолочным карнизам, проверили вентиляционную решетку в ванной. Он не искал скрытых камер — их здесь быть не могло. Он искал следы недавнего проникновения, провода, которые могли тянуться от соседей. Удовлетворившись, он сдернул с дивана единственное тонкое одеяло и намертво занавесил им единственное окно, погрузив комнату в густую, пыльную темноту.
Затем он достал из внутреннего кармана куртки небольшой тканевый мешочек и вытряхнул его содержимое на кухонный стол. Три «битых» телефона старого образца, с потертыми корпусами и царапинами на экранах, и несколько сим-карт в прозрачных пластиковых контейнерах. Его пальцы, быстрые и ловкие, разобрали один аппарат, вставили в него батарею от другого, воткнули случайную симку. Экран ожил, подсветив его сосредоточенное лицо тусклым синим светом.