Его рука метнулась к журнальному столику. Пальцы сами нашли шершавую, знакомую рукоять пистолета. Он не смотрел на оружие — его взгляд продолжал сканировать комнату, а периферийное зрение и мышечная память делали свою работу. Механический щелчок снятого с предохранителя курка прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине.
Резкий, отрубающий жест в сторону Алисы: «Стой. Молчи.» Он не произнес ни слова, но приказ висел в воздухе, не терпящий неповиновения. Она замерла, вжавшись в ковер, стараясь даже не дышать.
Следующее движение — к окну. Не шаги, а плавное скольжение тени. Плотная ткань портьер была непроглядным барьером между ними и темным испанским побережьем. Артем не стал раздвигать ее. Он поддел край указательным пальцем, создав ровно такую щель, в которую мог бы смотреть прицел.
Его глаз, прильнувший к щели, сузился до булавочного укола. В темноте зрачок расширился, пытаясь уловить малейшее движение. Свет луны выхватывал лишь неподвижные силуэты кипарисов и пустую дорогу. Но его взгляд был настроен не на статику, а на аномалии. На сломанный узор, на вспышку света, на не там лежащую тень. Пальцы, сжимающие пистолет, побелели до цвета кости. Это была не просто хватка — это было мертвое сжатие, готовое в любой миг выплеснуть смерть.
Тишина снаружи была теперь иной. Глухой, искусственной. Исчез не только стрекот цикад — исчез сам шум жизни. Океан, чей прибой всегда был фоном их ночей, будто затаился, прислушиваясь вместе с ними. Эта немая пауза была страшнее любого крика. Она означала, что что-то или кто-то уже здесь, уже заглушил все вокруг.
В комнате повисла дикая, полярная разность эмоций: абсолютная, животная концентрация Артема, волевым усилием подавившего в себе все, кроме инстинкта охотника, и нарастающая, тошнотворная паника Алисы, которая вот-вот должна была вырваться наружу тихим стоном. Он был дамбой, а ее страх — водой, готовой прорвать любую плотину.
Триггером стал запах. Тот самый, что витал в воздухе: густой, сладковатый запах ее собственного страха, смешавшийся с остатками ее возбуждения. И шершавая, впивающаяся в босые пятки ткань ковра. Это запустило память тела, ту самую, что хранится в мышцах и на коже, а не в разуме.
Мир поплыл. Роскошная гостиная испанской виллы растворилась, сменившись другой, куда более страшной роскошью.
Спальня Глеба. Не комната, а золотая клетка. Давящая роскошь: гобелены, хрусталь, темное дерево. Каждый предмет кричал о стоимости и власти, насмехаясь над ней.
Грубые, холодные пальцы Глеба, впивающиеся в кожу ее предплечья, оставляющие синяки-ожерелья. Боль, острая и унизительная. И запах. Его запах. Дорогая, удушающая туалетная вода, в которой тонули ароматы дорогого коньяка и ее собственного, животного страха. Ощущение полной, абсолютной беспомощности. Тело, которое больше ей не принадлежало.
Его голос. Тихий, спокойный, почти ласковый, отчего становилось еще страшнее. Он звучал прямо у ее уха, заполняя собой все пространство, не оставляя места для мыслей о сопротивлении: «Ты никуда не денешься. Ты – моя. До последнего издыхания.»
Его пустой, безразличный взгляд. Он смотрел не на нее, а сквозь нее, поверх нее, как на предмет мебели, который временно вызывает досаду. В этих глазах не было ни ненависти, ни страсти — лишь холодная констатация факта владения.
Возвращение в настоящее было резким, как удар током. Алиса вздрогнула, всем телом, содрогнувшись от прикосновения призрака. Она инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь согреться, но ее била мелкая, предательская дрожь, которую невозможно было остановить. Прошлое не просто напомнило о себе — оно физически вернулось и сидело теперь с ними в комнате, ухмыляясь из темного угла.
Артем отшатнулся от окна. Его лицо, освещенное косым лучом света от лампы, было мрачным и несуетным. Он увидел Алису — маленькую, сгорбленную, все еще сидящую на ковре. Ее плечи тряслись от остаточной дрожи, взгляд был устремлен в никуда, в плену у только что нахлынувшего кошмара. В ту же секунду его собственная тревога сменилась на нечто иное — острое, режущее чувство ответственности.
Он быстро пересек комнату и опустился перед ней на колени. Но его прикосновение было уже другим — не нежным, не ласковым. Быстрым, деловым, проверяющим. Он взял ее за подбородок, заставив поднять глаза.