— Доверять будем только по делу, — его голос прозвучал низко и плоско, как скрежет камня по камню. В нем не осталось ни хрипоты, ни усталости — только ледяная сталь. — Никакой веры. Только доказательства. Чек-листы. Встречи с глазу на глаз. Перепроверка всего. Всех.
Он на секунду повернул к ней голову, и в его взгляде не было ничего, кроме безжалостной правды:
—Один провал. Одна ошибка. Одно лишнее слово не тому человеку — и мы трупы. Поняла?
Его слова обрушились на нее, как ушат ледяной воды. Это был не романтичный побег вдвоем против всего мира. Это была суровая констатация правил войны, в которую они ввязались. Войны, где цена доверия измерялась не чувствами, а выживанием. И малейшая просчитанная сантиметровка вела прямиком в могилу.
В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — тяжелой, густой, наполненной скепсисом, осторожностью и готовностью к предательству, которое могло прийти откуда угодно. Даже от тех, кого они собирались позвать на помощь.
Имя «Глеб», вылетевшее из ее собственных уст, стало триггером. Плавное движение дорогой машины. Ее зависимое положение рядом с сильным мужчиной. Запах кожи и пота. Все это сплелось в тугой узел и рвануло за собой в прошлое.
Тогда. Бронированный Maybach плавно катил по ночной Москве. Стекло было тонировано в кромешную тьму, отсекая внешний мир. Она сидела рядом с Глебом, только что покинув «успешные» переговоры, на которых он, как всегда, всех переиграл.
Он был расслаблен, доволен собой. В салоне пахло дорогим хьюмидором и его туалетной водой — удушающим, тягучим ароматом, который теперь навсегда ассоциировался у нее с тошнотой. Его правая рука лежала на ее бедре, поверх тонкого шелка вечернего платья. Но это не была ласка. Его пальцы — грубые, сильные — не гладили, а владели. Они впивались в ее кожу с такой силой, что наутро обязательно оставались синяки-отметины, как тавро собственности. Он смотрел на нее, но видел не ее — а еще один завоеванный актив, живое доказательство своей власти.
Эмоция тогда. Давящая, унизительная тяжесть его руки. Чувство себя вещью. Бессильная ярость, смешанная с отвращением к себе за это бессилие.
Возвращение в настоящее было резким. Ее собственная рука, лежащая на колене, сжалась в кулак. Ногти впились в ладонь, но эта боль была приятной — реальной и ее собственной. Она посмотлела на Артема. На его профиль, освещенный приборной панелью. На его руки, которые вели угнанную машину, рискуя жизнью, чтобы ее спасти. Которые могли быть грубыми, но в их грубости не было унижения.
Мысль пронзила ее сознание, ясная и четкая, как удар клинка: «Я больше никогда не вернусь к нему. Ни живой, ни мертвой. Я его убью.»
Артем резко свернул с освещенной трассы на ухабистую грунтовую дорогу, что уходила вглубь спящих полей. Фары выхватили из тьмы покосившийся указатель с названием какого-то поселка, но он проигнорировал его, направив машину в еще более глубокую тьму, по памяти, на ощупь. Скорость упала. Он выключил фары, и их поглотила абсолютная, слепая чернота. Теперь они двигались почти бесшумно, подчиняясь лишь скупым указаниям призрачного света луны, пробивавшегося сквозь разорванные облака. Где-то вдалеке слышался вой сирен.
Алиса смотрела в боковое стекло, но видела уже не свое бледное, испуганное отражение. В темной глади стекла, как в черном зеркале, проступал другой образ — призрак Глеба. Его холодные, пустые глаза. Его владеющая рука. Его спокойная, убийственная уверенность.
И вдруг дрожь, что сотрясала ее все это время, прекратилась. Словно кто-то выключил тумблер внутри. Мурашки на коже исчезли, дыхание выровнялось. Ее черты, обычно такие мягкие, застыли, окаменели. В них не осталось ничего от той испуганной девушки, что выбежала из дома полчаса назад.
Она повернулась к Артему. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, низким, но абсолютно твердым, без единой ноты сомнения или страха. Это был голос человека, принявшего свою судьбу.
— Хорошо. Только по делу.
Эти три слова прозвучали как приговор. Приговор ей самой, Глебу, всему их старому миру. Путь жертвы был окончен. В темноте испанской глуши, в салоне угнанной машины, начался путь охотника.
Глава 4
Комната мотеля была похожа на склеп — выцветшие обои с желтыми разводами, пропахшие хлоркой, табаком и сыростью. Воздух был спертым и тяжелым, словно его не проветривали десятилетиями. Единственным источником света была тусклая лампа под абажуром из пластика, имитирующего ткань, она отбрасывала мрачные тени на стены.
Артем стоял у окна, затянутого плотной, грязноватой тканью. Он отодвинул край шторы ровно настолько, чтобы одним глазом наблюдать за пустынной парковкой, освещенной одиноким фонарем. Его пистолет лежал на подоконнике, в сантиметре от руки. Черный металл холодно поблескивал в полумраке. Все его тело, даже в относительной безопасности, оставалось на взводе, мышцы собранными в тугые пучки.