— Ладно. С Садовой… разберемся.
Алиса позволила себе легкую, едва уловимую улыбку. Победа. Холодная, как сталь.
— Рада, что мы поняли друг друга. —она встала. Ее фигура в облегающем платье была воплощением уверенной сексуальности и власти. — До следующих переговоров, Марат Ильич. Надеюсь, они будут менее… напряженными.
Выйдя из зала, Алиса почувствовала знакомый взгляд в спину. Из угла холла, за газетой, за ней наблюдал один из людей Глеба. Слежка. Всегда слежка. Краткий миг свободы в переговорах, где она была центром, командовала, сменился привычной клеткой. Она резко дернула плечом, словно стряхивая невидимые оковы, и направилась к выходу.
Ее ждал черный Bentley Coupe, блестящий под редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь тучи. Роскошная клетка на колесах. Садясь за руль, она на мгновение задержала взгляд на группе смеющихся девушек, выходивших из соседнего кафе. Простые платья, яркие сумки, беззаботные лица. Нормальная жизнь. Острая, как нож, зависть кольнула под ребра. Она резко завела мотор, и мощный рык двигателя заглушил смех и навязчивые мысли.
По дороге в офис Глеба ее телефон коротко вибрировал. Одно слово: «Жду.» Сообщение Глеба. Не приказ. Констатация факта. Он ждал. Отчета? Или просто своего? Ожидание сжалось холодным комком внизу живота. Она вспомнила его руки, грубые, с татуировками на сгибах пальцев, его темные, почти черные глаза, в которых вчера вечером горел неконтролируемый гнев, когда срыв на партнере по сделке обернулся против нее. Боль, унижение, и эта странная, извращенная власть, которую она чувствовала, когда он, насытившись гневом, все же нуждался в ее теле, в ее холодном спокойствии после бури.
Бентли плавно катил по мокрому асфальту, увозя Алису от мимолетной победы обратно в привычную реальность: к Глебу, к слежке, к мафии, которая была ее единственной семьей и тюрьмой одновременно. Она сжала руль так, что костяшки побелели. В глазах, таких кукольных и беззащитных для посторонних, горел холодный, стальной огонь. Она была Решала. И за эту роль приходилось платить. Каждый день.
Глава 2
Кабинет Глеба на верхнем этаже делового центра был воплощением холодной, мужской роскоши. Темное дерево, сталь, кожа глубокого черного цвета. Огромное панорамное окно открывало вид на дымчатый город, но сейчас шторы были частично задвинуты, погружая пространство в полумрак. Единственным ярким пятном, единственным живым огнем в этой комнате был крупный экран монитора, вмонтированный в стену напротив массивного кожаного кресла.
На экране, разбитом на несколько ракурсов скрытых камер, четко виден роскошный зал ресторана «Золотой петух». Центральным кадром было лицо Алисы. Кукольное. Безупречное. С ледяной ясностью в огромных зеленых глазах. Звук передавался кристально.
Глеб сидел в своем кресле-троне, откинувшись. Его высокая, мощная фигура в идеально сшитом темно-сером костюме казалась высеченной из гранита. Лишь шрам на брови, пересекающий дугу скулы, добавлял образу опасной живости. В руке он медленно вращал тяжелый хрустальный стакан с темным виски, ловя блики от экрана на гранях.
Его темные, почти черные глаза неотрывно следили за происходящим. За каждым микродвижением Алисы. За игрой света на ее светлых волосах, собранных в строгую, но безумно сексуальную укладку, открывающую длинную шею. За тем, как облегающее черное платье подчеркивало линию плеч, талию, пышную грудь в глубоком вырезе. Но больше всего – за выражением ее лица. За тем абсолютным, леденящим спокойствием, с которым она произносила слова, способные сломать человека.
— …Готовы ли вы к тому, что принесет война с нами? Кровь на вашем новом ковре в кабинете? Пожар в вашем любимом ночном клубе? Исчезновение вашего сына из престижного университета в Швейцарии?
Ее голос, низкий, бархатный, словно обволакивающий яд, наполнил тишину кабинета. Глеб не шевельнулся. Но пальцы, державшие стакан, сжались чуть сильнее. На экране Марат, этот старый хрыч, побледнел. Капля пота пробилась сквозь слой парфюма на виске. Страх. Чистый, животный. Алиса же оставалась статуей – прекрасной, непоколебимой, смертоносной. Его статуей.
Глеб медленно, почти чувственно, провел языком по нижней губе. В глубине его черных глаз вспыхнул и начал разгораться знакомый огонь. Не просто похоть. Это была смесь. Сладкий, пьянящий коктейль из абсолютной власти и неконтролируемого желания. Он видел свое оружие в действии. Ее ум, ее хладнокровие, ее умение внушать леденящий ужас – все это было взращено его отцом, Виктором, но теперь принадлежало ему, Глебу. И этот контраст – невинное, почти детское лицо и стальная воля, беззащитная линия шеи и слова, режущие как бритва, – сводил его с ума сильнее любого наркотика.