Между ними протянулась невидимая нить. Нить боли, понимания, одинокой силы в мире жестокости. Нить доверия, прорвавшего плотину их одиночества. Алиса чувствовала, как ее тянет к нему. Не как телохранителю. Не как инструменту Глеба. Как к Артему. Сильному. Травмированному. Человеку. Ей нравился его запах. Нравилась его тихая сила. Нравилась его безупречность. Нравился он. Это осознание было как удар током – сладким и смертельно опасным.
Она подняла руку. Не думая. Рука сама потянулась через стол. Ее пальцы, тонкие, холодные, коснулись его руки. Легко. Мимолетно. Как перышко. Прикосновение к теплой коже, к шероховатым костяшкам пальцев, к темным линиям татуировок. Прикосновение благодарности. Прикосновение... чего-то большего. Признания этой невидимой связи.
Артем вздрогнул. Не от отвращения. От шока. От электрического разряда, пронзившего его насквозь. Его серые глаза расширились, в них мелькнуло что-то дикое, неконтролируемое – желание. Желание сжать ее руку в ответ. Желание встать, обойти стол и обнять ее. Обнять так крепко, чтобы сдавить боль, страх, одиночество. Обнять и почувствовать ее хрупкость и силу не через пиджак, а кожей к коже.
Но в следующий миг его лицо окаменело. Он резко отдернул руку, как от огня. Его движение было резким, почти грубым. Он отодвинулся на стуле, увеличив дистанцию. Его челюсти сжались так, что выступили бугры на скулах. В глазах бушевала буря: борьба между вспыхнувшим чувством и железным долгом. Долгом перед Глебом, который купил его. Долгом телохранителя. Долгом, который не позволял ему даже прикоснуться к «вещи» Царя. Не говоря уже о том, чтобы...
— Нельзя, – вырвалось у него хрипло. Голос был сдавленным, полным боли и самообладания. — Я... не имею права. Ни на что.
Он встал. Стол между ними внезапно стал казаться пропастью. Он отвернулся, подошел к окну, спиной к ней. Его мощные плечи были напряжены до предела, руки сжаты в кулаки. Он смотрел в черное стекло, где отражались лишь его собственное искаженное болью лицо и тусклый свет кухни.
Алиса сидела, словно обожженная. Ее рука, только что коснувшаяся его, замерла в воздухе. Стыд, боль, понимание обрушились на нее волной. Она перешла черту. Черту, за которой – только опасность. Для нее. Для него. Глеб не простил бы. Никогда.
Она опустила руку. Сжала чашку так, что пальцы побелели. Слезы, которые она сдерживала, наконец потекли по щекам. Тихо. Беззвучно. Она не вытирала их.
— Прости, – прошептала она в тишину, зная, что он слышит. — Я... не подумала.
Он не обернулся. Не ответил. Его спина была непроницаемой стеной. Но напряжение в его плечах говорило больше слов. Он боролся. Боролся с желанием обернуться и стереть ее слезы. Боролся с долгом, который связывал его по рукам и ногам.
Алиса допила холодный чай. Горечь во рту смешалась с горечью слез. Она встала. Ей нужно было бежать. Бежать от этой кухни, от его боли, от своей глупой, опасной надежды.
— Спокойной ночи, Артем, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он не ответил. Только кивнул, все так же глядя в черное стекло.
Она вышла из кухни, оставив его одного с его долгом и их невысказанной болью. Пар над остывающим чайником был похож на призрак их невозможного чувства. А пропасть между ними, которую на мгновение попытался преодолеть дюйм прикосновения, теперь казалась шире и глубже, чем когда-либо. Они были так близки. И так бесконечно далеки. Запертые в своих клетках ключами, которые держал один человек – Глеб, Царь.
Глава 15
Лестница на второй этаж особняка казалась Алисе бесконечной. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине, слишком громким после шепота и трещин напряжения на кухне. Слова Артема – «Ты не вещь» – жгли изнутри, смешиваясь с его теплом, оставшимся на ее руке, и запахом кожи, мыла и чего-то неуловимого, мужского, что теперь въелось в сознание. Этот запах преследовал ее, как наваждение.
Она вошла в свою роскошную спальню – позолоченную клетку с видом на охраняемый сад. Широкое ложе, покрытое холодным шелком, вдруг показалось враждебным. Алиса заперла дверь на ключ – жалкая, бесполезная предосторожность в этом доме. Но ей нужна была иллюзия границы.
Она прислонилась к двери, закрыв глаза. Перед ней встал он. Не телохранитель. Не «псих» Глеба. Артём. Его серая пронзительность взгляда в полумраке кухни. Глубокий, спокойный голос, нарушивший тишину. Мощь его плеч, угадываемая под темной тканью. И руки. Крепкие, с татуировками, способные на жестокость, но коснувшиеся ее запястья с такой… осторожностью? Возможностью?