Фантазия нахлынула внезапно и неудержимо, как прорвавшая плотину вода. Она не звала ее. Она захватила.
Стук в дверь. Тихий, но уверенный. Не Глеб. Глеб никогда не стучал. Она знает, кто за дверью, еще до того, как поворачивает ключ. Он стоит на пороге, молчаливый как всегда, но в его глазах – не привычная ледяная нейтральность, а что-то иное. Глубина. Жажда. Опасность, направленная не на нее, а ради нее? Он переступает порог. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Он не говорит ни слова. Его шаги бесшумны по ковру. Он приближается. Она не отступает. Она чувствует его тепло, его запах – кожу, мыло, металл, чистый мужской пот – он обволакивает ее, сильнее любого аромата. Его руки поднимаются. Не для удара. Не для захвата. Ладони касаются ее щек. Грубоватая кожа пальцев. Тепло. Он наклоняется. Его дыхание смешивается с ее. Губы находят ее губы. Не насилие. Не обладание. Исследование. Требование. Отдача. Его язык – настойчивый, уверенный. Его руки скользят вниз, к шее, к ключицам, к застежке платья…
Алиса резко открыла глаза, оттолкнувшись от двери. Сердце колотилось, как птица в клетке. В горле пересохло. Жар разлился по всему телу, сосредоточившись низом живота, навязчивым, требовательным пульсом. Стыд и желание схлестнулись в ней с невероятной силой. Мечтать о нем? О человеке Глеба? О своем тюремщике? Это было безумием. Самоубийством. Но запретность лишь подливала масла в огонь. Он был другим. Он увидел ее. Он сказал эти слова.
Она подошла к кровати, движения скованные, будто против воли. Шелк простыни был холодным под ее горячими ладонями. Она легла на спину, глядя в темноту потолка. Фантазия вернулась, ярче, детальнее.
Его руки. Его настоящие руки. Как они будут ощущаться на ее коже? Грубо? Нежно? Сочетая и то, и другое? Он снимает с нее платье. Медленно. Его взгляд скользит по ее телу – не оценивающий, как у Глеба, а… восхищенный? Жаждущий. Его губы опускаются на шею. Горячие поцелуи. Зубы, слегка задевающие кожу. Мурашки бегут по спине. Его ладонь скользит вниз по животу. Уверенно. Не спрашивая разрешения, но и не отнимая. Как будто оно уже дано. Как будто это – единственно возможное. Его пальцы находят влажную теплоту между ее ног…
Алиса застонала, тихо, подавленно, закусив губу. Стыд сгорал в пламени нарастающего возбуждения. Она не могла остановиться. Ей нужно было это. Хотя бы в воображении. Хотя бы на миг почувствовать себя желанной не как трофей, не как вещь, а как женщина. Этим конкретным мужчиной, чья сила и сдержанность сводили с ума. Ее рука скользнула под шелковый край трусиков. Кожа на животе была горячей. Пальцы дрожали, когда они двинулись ниже, к источнику пульсирующего тепла.
Она закрыла глаза, полностью отдавшись фантазии. Он здесь. С ней. Его вес на ней, его тепло, его запах – повсюду. Его пальцы внутри нее, умелые, знающие, находят ту самую точку… Его низкий стон у нее в ухе… Его имя на ее губах… Она двигала пальцами, следуя ритму воображаемых прикосновений Артема. Быстрее. Настойчивее. Волны удовольствия накатывали, теплые, всепоглощающие, унося прочь страх, унижение, особняк, Глеба. Она летела к краю, к освобождению, пусть и иллюзорному, пусть и запретному. Ее дыхание стало частым, поверхностным. Тело выгнулось…
ТРРРР! ТРРРР! ТРРР!
Резкий, пронзительный, знакомый до тошноты вибратор мобильного на тумбочке врезался в тишину, как нож. Алиса вздрогнула, как от удара током. Фантазия рассыпалась в прах. Волна удовольствия сменилась ледяным ужасом, обжигающим стыдом. Она замерла, пальцы все еще между ног, сердце бешено колотилось, но уже от паники.
Экран телефона светился в темноте. Одно слово: ГЛЕБ.
Она сглотнула ком в горле, дрожащей рукой потянулась к аппарату. Прикосновение к холодному стеклу было как прикосновение к трупу. Она нажала ответ.
«Да?» – ее голос прозвучал хрипло, чужим.
Голос в трубке был низким, хриплым от выпитого, или от злости, или просто от привычки властвовать. Никаких предисловий. Никаких вопросов. Только приказ, брошенный как плевок:
«Жду через 20 минут. Не опаздывай.»
Щелчок. Гудки.
Алиса опустила телефон. Он выскользнул из дрожащих пальцев и упал на ковер с глухим стуком. Она лежала неподвижно. Жар сменился ледяным холодом. Стыд превратился в самоощущение грязи. Удовольствие – в гадливость к самой себе. Влажные пальцы казались клейкими, позорными.
Она медленно поднялась с кровати. Шла в ванную, глядя себе под ноги, не видя роскошного ковра. Включила ледяную воду. Сунула руки под поток. Терла кожу с мылом, пока она не стала красной, почти до боли. Но ощущение его воображаемых прикосновений, его запаха, его присутствия в ее фантазии, смешанное с гнусной реальностью звонка Глеба, не смывалось. Оно въелось.