— Глеб, пожалуйста! Нет! Остановись!
Она билась, царапала его руки, лицо. Слезы хлынули ручьем, горячие, соленые, бессильные. Она умоляла, как загнанный зверек.:
— Пожалуйста!
Его удар был резким, по щеке. Звон в ушах. Боль. Унижение. Он прижал ее к стене всем телом, его дыхание было тяжелым, звериным в ее ухе.
— Папа завещал. Теперь ты моя. Моя собственность. Моя игрушка. — прошипел он.
Его руки были повсюду. Грубые, сильные, не знающие преград. Платье висело лохмотьями. Она пыталась закрыться, защитить себя. Он с легкостью отшвырнул ее руки. Больше не было слов. Только его тяжелое дыхание, ее сдавленные рыдания, мольбы, переходящие в бессвязный шепот:
— Пожалуйста… пожалуйста… остановись… нет… больно…
Больно. Физически невыносимо. Его вторжение было насилием, разрывом, уничтожением всего, что она знала о себе, о мире. Он был везде, внутри и снаружи, заполняя собой все пространство болью, стыдом и его хищным удовлетворением. Он смотрел на нее сверху, пока она корчилась под ним, плача, и в его глазах не было ничего, кроме холодного обладания и торжества над тем, что когда-то принадлежало его отцу. Он не просто брал ее тело. Он ломал ее. Утверждал свою власть. Над ней. Над памятью отца. Над всем миром.
Она умоляла до последнего. Пока голос не сорвался в хрип. Пока слезы не перестали течь, высохнув от жара унижения и безнадежности. Пока внутри не осталась только ледяная пустота и одна, четкая, как удар ножа, мысль: Никогда больше. Никогда больше не плакать. Никогда больше не умолять. Слабость – смерть.
Он закончил. Отстранился. Посмотрел на нее, лежащую на смятых простынях в лохмотьях платья, с синяками на руках, запекшейся кровью на губе, пустыми глазами. Удовлетворенно хмыкнул.
— Приберись. И запомни: ты мое наследство. Я буду приходить, когда захочу.
Он ушел, оставив дверь открытой. Холодный воздух коридора ворвался в комнату. Алиса не двигалась. Она смотрела в потолок. Слез больше не было. Только пустота. И сталь, медленно застывающая в этой пустоте. Никогда. Больше. Никогда.
Настоящее. Кабинет Глеба.
Прядь волос все еще была зажата в его кулаке. Боль в коже головы была ничтожной каплей в океане той боли. Но флэшбэк схлынул так же внезапно, как и накатил. Пустота и сталь. Она дышала ровно, глубоко. Ее зеленые глаза, еще секунду назад остекленевшие от ужаса прошлого, сфокусировались. На Глебе. Здесь и сейчас.
Она медленно, с ледяным достоинством, подняла руку. Не чтобы оттолкнуть его руку – это было бы слабостью. Она положила свою ладонь поверх его кулака, сжимающего ее волосы. Не отнимая. Фиксируя. Ее пальцы сжались. Сильно. Впились в его костяшки. Он почувствовал силу этого захвата. И увидел ее глаза. В них не было страха. Не было слез. Не было мольбы. Только бездонная, абсолютная холодность и ненависть, выкованная в тот вечер и закаленная годами.
— Ты сказал, Глеб, – ее голос был тихим, как шипение змеи, и таким же смертоносным. – Папа завещал. Наследство.— Она сделала паузу, впиваясь взглядом в его внезапно настороженные, чуть растерянные глаза. — Но наследство… может оказаться ядовитым. Или взорваться в руках. Не забывай об этом.
Она держала его кулак в своей руке еще мгновение, демонстрируя не физическую силу (хотя она была), а силу духа. Потом разжала пальцы и плавно, как королева, отстранилась, высвобождая прядь волос из его ослабевшей хватки и повернулась к двери.
— По поводу инвестиций в безопасность клуба. Я пришлю тебе смету завтра. Решение за тобой.
Она вышла, не оглядываясь, оставив Глеба одного посреди его кабинета. Он смотрел ей вслед, сжимая и разжимая онемевшую руку, на костяшках которой белели следы от ее ногтей. Наследство только что напомнило ему, что оно не просто вещь. Оно может укусить. И в его глазах, помимо привычной похоти и власти, впервые мелькнул крошечный, едва уловимый огонек… страха.
Глава 17
Алиса вышла из офиса Глеба, её плечи нервно дернулись. Артем сразу выхватил это движение, цепким взглядом. Она быстро прошла по холлу и нажала кнопку вызова лифта. Артем уже стоял позади нее, как будь-то отгораживая от кабинета Глеба. Двери лифта разъехались и они вошли. Кабина поползла вниз. Через секунду свет заморгал, кабина дёрнулась и замерла.
Тишина лифта стала внезапной гробницей. Мягкий гул двигателя оборвался на середине тона, свет погас как выдохнутая свеча. Одновременно с этим исчезло тусклое красное пятнышко камеры наблюдения в углу потолка. Абсолютная, густая, давящая темнота. Темнота, в которой слышно только собственное сердцебиение и… его дыхание. Ровное, но чуть глубже обычного. Рядом.