Она берет куклу. Она холодная. Тяжелая. Глаза смотрят в никуда. Красиво. Страшно.
Настоящее
Его пальцы впились в ее кожу, оставляя синяки. Его дыхание, злобное, пьяное от ярости, обжигало лицо. Он рвал с нее одежду, его колено грубо раздвинуло ее ноги. Она не кричала. Не боролась. Лежала, сжавшись внутри, как та фарфоровая кукла. Красивая. Бездушная. Ее тело было здесь, принимая удары, принимая его насилие, его грязные прикосновения, его животное рычание. Но она – та, что сказала «нет» – ушла глубоко. За толстые стены льда, которые она строила годами и которые теперь стали ее единственной защитой. Она смотрела в потолок кабинета Глеба, не видя его. Видела белый фарфор. Холодные стеклянные глаза куклы. Слова Виктора: «Бездушной…»
За дверью кабинета стоял Артем. Его тело было напряжено до предела, каждая мышца горела адреналином и яростью. Он слышал все. Первый удар. Шум борьбы. Голос Глеба, орущий: «Вещь!». Рвущуюся ткань. Тяжелое дыхание. Сдавленный стон, вырвавшийся из Алисы, когда Глеб навалился на нее. Этот стон пронзил Артема острее ножа.
Его рука сжалась в кулак. Он шагнул к двери, поднял руку, чтобы постучать, вломиться, остановить этот кошмар. Его долг телохранителя был забыт. Остался только дикий, первобытный порыв защитить ее.
— Нельзя, Артем, – тихий, но твердый голос за спиной. Дэн. Он стоял чуть поодаль, его лицо было бесстрастным, но глаза фиксировали каждое движение телохранителя. – Приказ. Никто не входит. Никто.
Артем замер. Его рука дрожала в воздухе у двери. За ней раздался приглушенный удар, еще один стон. Глеб что-то хрипло выкрикнул:
— Твой отец…! Он слишком много о себе мнил! Думал, он тут главный! Посмотри, где он теперь?! А ты… ты будешь послушной! Будешь!
Артем вздрогнул. Фраза об отце Алисы была как новый удар. Он обернулся к Дэну. Глаза телохранителя метали молнии.
— Отойди, Дэн, – прошипел он. – Или я тебя отодвину.
Дэн не дрогнул.
— Попробуешь – доложу. И ей будет хуже. Он выместит на ней. Ты знаешь это.
Артем знал. Знание было пыткой. Он стоял, прижатый к двери своей беспомощностью и долгом, который теперь душил его. Его кулак опустился. Он сжал его так, что ногти впились в ладонь до крови. Он слушал. Каждый звук за дверью резал его душу. Каждый стон Алисы был его личным поражением. В нем кипела ярость – на Глеба, на Дэна, на себя. Но больше всего – на систему, которая позволила этому случиться. И в этой ярости, замешанной на бессилии, родилось одно ясное, стальное решение: Это должно кончиться. Она должна быть свободна. Или они оба умрут.
В кабинете стихло. Тяжелое дыхание Глеба, сопение. Потом – звук застегивающегося ремня. Шаги.
Артем отпрянул от двери, приняв стойку «смирно», спрятав окровавленную ладонь за спину. Его лицо было маской ледяного безразличия. Но внутри бушевал вулкан.
Дверь открылась. Глеб вышел. Его костюм был помят, рубашка расстегнута. На скуле – царапина. Он вытирал тыльной стороной ладони капельку крови с губ. Его глаза были мутными, но удовлетворенными. Зверем, утвердившим свое господство.
— Следи за ней, – бросил он Артему, не глядя. – Отвези домой. Чтобы завтра была как новенькая.
Он прошел мимо, направляясь к лифту, к Дэну, который незаметно последовал за ним.
Артем вошел в кабинет. Запах секса, насилия и страха ударил в нос. Алиса лежала на диване. Одежда была порвана, волосы в беспорядке. На щеках – красные пятна от пощечин. На руках, шее – темнеющие синяки. Она медленно подтянула к себе лоскуты разорванной блузки, пытаясь прикрыться. Ее движения были механическими. Кукольными. Она не плакала. Ее глаза, когда она подняла их на Артема, были пусты. Совершенно пусты. Как у той фарфоровой куклы. В них не было ни боли, ни стыда, ни даже ненависти. Только ледяная, мертвая пустота. Бездушие, ставшее щитом и приговором одновременно.
Он подошел, снял свой пиджак. Не говоря ни слова. Не выражая ни жалости, ни гнева – она бы не приняла. Просто накрыл ее. Ткань была грубой, пахла оружейной смазкой и его потом. Но это был единственный щит, который он мог ей дать сейчас.
— Пойдем, – сказал он тихо, хрипло.
Она не ответила. Но позволила ему помочь ей подняться. Шла, кутаясь в его пиджак, спотыкаясь, но держась прямо. Глаза смотрели прямо перед собой, не видя ничего. Внутри той пустоты, куда она сбежала, теперь горел лишь одинокий, но неукротимый огонек: Свобода. Или смерть. Игра в вещь закончилась. Началась война.
Глава 21
Черный Mercedes, обычно плывущий по городу как бронированное облако, сегодня ехал с какой-то осторожной, почти виноватой медлиностью. Артем сжимал руль так, что кожа на костяшках белела. В салоне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом мотора и… едва слышным, прерывистым дыханием Алисы на заднем сиденье. Она сидела, закутавшись в его пиджак до подбородка, как в последний бастион. Голова была повернута к окну, но взгляд не фокусировался на мелькающих огнях. Он был устремлен внутрь, в ту ледяную пустоту, куда она сбежала от боли и унижения.