В эти моменты что-то сжималось у него внутри. Не жалость – он презирал жалость, особенно по отношению к ней. Это было… нечто иное. Глубокое, щемящее желание перешагнуть порог, подойти, обнять эту хрупкую спину, прижать к себе и сказать… что? Что всё кончится? Что он её спасёт? Ложь. Он не мог ничего обещать. Но само присутствие этого желания было опасно. Опасно как никогда.
Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Чувство долга. Оно все ещё было там. Глухая, ноющая боль в груди, когда он думал о Глебе. О том, что этот человек, чудовище, вытащил его из долговой ямы после смерти сестры. Дал работу. Доверил самое ценное. Доверил её. Этот долг был цепью, приковывающей его к Глебу, к этому миру насилия и контроля. Как можно ненавидеть человека и одновременно чувствовать себя обязанным ему? Как можно желать защитить его жертву и при этом помнить, что он сам – часть его машины подавления?
Он не мог идти на сближение. Не сейчас. Не здесь. Каждый его взгляд, задержавшийся на ней дольше положенного, каждое неосторожное слово, каждый жест, который мог быть истолкован как нежность – всё это было кинжалом, который Глеб с радостью повернул бы против них обоих. Артем знал методы Глеба. Усиленная слежка – это уже факт. Возможно, прослушка в доме, о которой он не знает. Возможно, новые «невидимки» следят за особняком снаружи. Любое его проявление чувств к Алисе стало бы смертным приговором. Для неё – в первую очередь. Глеб не потерпел бы «посягательства на собственность». Особенно от своего же телохранителя. Особенно сейчас, когда он уже подозревал неладное.
Артем заставил себя двинуться дальше по коридору. Его шаги эхом отдавались в тишине. Он подошёл к большому окну в холле, чуть раздвинул тяжёлую портьеру. На улице, в тени деревьев напротив, припаркована незнакомая серая иномарка. Там уже два часа. Стекла тонированные. Он не видел лиц, но знал – это глаза Глеба. Новые глаза. Следящие за домом. Следящие за ним.
Он отпустил портьеру. Темнота снова поглотила холл. Чувство долга к Глебу боролось в нём с другим долгом – долгом защитить беззащитную. С чувством, которое он не смел назвать, но которое грело его изнутри холодными ночами в гараже после убийства Дэна, когда он отмывал руки, которые всё ещё пахли кровью. Руки, ставшие орудием убийства ради неё.
Он услышал лёгкий шорох. Обернулся. Алиса стояла в дверях своего кабинета. Бледная, как призрак, в огромном кардигане. Она смотрела на него. Не пустым взглядом куклы, как раньше. В её зелёных глазах, казалось, тлела искра. Не надежды. Не нежности. Что-то другое. Оценка? Вопрос? Или просто констатация факта его присутствия – последней твёрдой точки в её рушащемся мире?
Он встретил её взгляд. Не отвёл. Но и не сделал ни шага навстречу. Просто стоял. Стена. Телохранитель. Палач. Человек на грани. Между долгом и бездной. Между верностью чудовищу и невозможной любовью к его жертве. Тишина между ними была густой, звенящей, наполненной всем несказанным и всеми смертельными рисками.
Она первая опустила глаза. Молча развернулась и скрылась в полумраке своей комнаты, тихо прикрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Артем остался один в гулкой темноте холла. Он сжал кулаки до хруста в костяшках. Чувство долга к Глебу грызло его изнутри, как ржавчина. Но образ её избитого тела, её пустых глаз, а потом – этой искры, мелькнувшей сейчас… Этот образ был сильнее. Он не мог идти на сближение. Но он и не мог позволить Глебу сломать её окончательно. Долг перед Глебом требовал бездействия. Долг перед ней требовал действия. Пусть смертельно опасного. Путь к свободе для неё лежал через окончательное предательство им Глеба. И он стоял на этой грани, чувствуя, как цепи долга рвутся одна за другой, освобождая место чему-то новому, страшному и неизбежному. Войне.
Глава 25
Загородный отель «Белый Лебедь» сверкал фальшивой роскошью. Переговоры прошли гладко, как отполированный мрамор в холле. Алиса, в идеально скроенном костюме цвета антрацита, с безупречным макияжем, скрывающим бледность и тени под глазами, была образцом Решалы. Цифры, аргументы, холодная логика – ее броня против мира и самого Глеба, сидевшего во главе стола. Он бросал на нее тяжелые, оценивающие взгляды, ища хоть трещину в фасаде, но находил лишь ледяную гладь. Ее пустота после того вечера в кабинете была теперь ее щитом.