Глеб доволен результатом. Партнеры, важные чиновники с маслянистыми улыбками, тоже довольны.
— Ну что, господа, – Глеб хлопнул ладонью по столу, довольный, как кот, загнавший мышей в угол. – Дело сделано. Пора и паром попарить. Сауна ждет. Артем, – он повернулся к телохранителю, стоявшему у стены в своей безупречной стойке. – Отвези мое сокровище домой. Бережно.
Его улыбка была оскалом. «Сокровище» звучало как «вещь», а «бережно» – как угроза. И добавил:
— Не задерживайся.
Артем коротко кивнул.
— Понял.
Его серые глаза мельком скользнули по Алисе. В них не было ничего, кроме профессиональной готовности. Но под этой маской клокотала тревога. Слежка усилилась. Новая машина подменила серую иномарку у дома. Невидимые глаза наблюдали. Глеб копал глубже. Любое отклонение от маршрута, любая задержка – повод для подозрений.
Мерседес выехал за ворота отеля, окутанные вечерними сумерками. Алиса откинулась на заднем сиденье, закрыв глаза. Маска Решалы сползла, обнажив невыносимую усталость. Каждая встреча с Глебом, даже формальная, высасывала остатки сил. Каждый его взгляд – это пощечина. Каждое слово «сокровище» – напоминание о кабинете, о боли, о своей ценности только как актива.
Артем вел машину молча. Его взгляд постоянно метался по зеркалам. Серая «Тойота»? Нет, другая машина. Темный внедорожник? Слишком медленно едет. Паранойя Глеба заражала воздух. Он знал, что должен вести прямо домой. Быстро. Без остановок. Ради ее безопасности. Ради своей.
Но тишина в салоне была гнетущей. Он слышал ее прерывистое дыхание. Чувствовал ее боль, ее отчаяние, как физическое поле. И в нем боролись долг – перед Глебом, перед приказом, перед необходимостью сохранять дистанцию – и нечто иное. Нежность? Желание защитить не только физически, но и от этой тоски? Он не мог назвать это. Боялся назвать.
Они выехали на старую лесную дорогу, более короткий, но глухой путь. Сумерки сгущались в настоящую темноту. Стены высоких сосен смыкались над дорогой, создавая туннель. Тишина леса, нарушаемая лишь гулом мотора и стрекотом цикад, была почти осязаемой. Безлюдной. Отрезанной от мира.
Внезапно Алиса заговорила, не открывая глаз, голос был хриплым от напряжения:
— Остановись. Пожалуйста. Просто… остановись на минуту.
Артем нажал на тормоз раньше, чем осознал приказ. Машина плавно съехала на обочину, заросшую папоротником, и замерла. Глушь. Тишина. Только лес и они.
Он обернулся. «Алиса Викторовна? Всё в порядке?» Профессионально. Отстраненно.
Она открыла глаза. В полумраке салона они горели. Не пустотой. Не страхом. Каким-то отчаянным, лихорадочным огнем.
— Нет, – прошептала она. – Ничего не в порядке. И никогда не будет. Пока он… — Она не договорила, сжала кулаки. Потом ее взгляд впился в него. — Артем… я не могу дышать. Я не могу…
Он видел, как она дрожит. Видел панику, пробивающую ледяную скорлупу. Долг требовал успокоить ее словами, завести машину, ехать дальше. Но что-то внутри него сломалось. Та же стена, что держала его на расстоянии. Под грузом ее боли, под тяжестью его собственных чувств, которые он тщетно пытался похоронить.
Он разомкнул ремень безопасности. Резким движением открыл дверь и вышел. Не оглядываясь. Не проверяя периметр. Он открыл заднюю дверь и сел рядом с ней на сиденье. Ближе, чем когда-либо. Он почувствовал ее запах – лаванду и что-то горькое, отчаяние.
— Алиса… – начал он, голос сорвался.
Она не дала ему договорить. Она схватила его лицо руками. Грубо. Отчаянно. Ее пальцы впились в его щеки. И поцеловала. Не нежно. Не осторожно. Голодно. Отчаянно. Как утопающий хватается за соломинку. В этом поцелуе была вся ее боль, страх, ярость и немыслимая тоска по чему-то человеческому, по чему-то не от Глеба.
Артем замер на долю секунды. Тревога. Долг. Опасность. Все это взорвалось в его голове. И утонуло в волне чувств, которые он так долго сдерживал. Он ответил. Сначала осторожно, потом с той же яростью и голодом. Его руки обвили ее, прижали к себе. Он чувствовал, как она дрожит, но теперь это была не дрожь страха. Это была дрожь пробуждающегося желания. Желания не обладания, а близости. Спасения.
Она оторвалась, дыхание прерывистое. Ее глаза в полумраке были огромными, полными решимости и страха одновременно.
— Артем… я не могу больше… Я хочу… – она не закончила, но ее руки потянулись к его рубашке, к ремню.
Он понял. Это был бунт. Бунт против Глеба. Против своей участи. Против пустоты. Риск был чудовищным. Безумием. Но отказать ей? Оставить ее одну в этой тьме? Он не мог.