Он помог ей. Помог снять пиджак костюма, блузку. Его движения были неловкими, дрожащими, но нежными. Совсем не такими, как грубые рывки Глеба. Он касался ее кожи, синяков, которые еще не сошли, с трепетом, с болью. Каждое прикосновение было вопросом: «Можно?» И ее ответом был стон – не боли, а облегчения, признания.
Она взгромоздилась на него верхом, на колени, лицом к нему. Ее движения были неуверенными, но настойчивыми. Она смотрела ему в глаза, ища… что? Разрешения? Подтверждения? Он видел в ее взгляде страх, но и доверие. Огромное, хрупкое доверие.
Он помог ей, направил. И когда он вошел в нее, она закинула голову назад и тихо вскрикнула. Не от боли. От чувства… полноты? Присутствия? Она двигалась медленно, сначала неуклюже, потом ритмичнее. Ее руки лежали на его плечах, пальцы впивались в мышцы. Она смотрела на него. Не сквозь него. На него. В ее глазах не было пустоты. Было сосредоточение. Изумление. Ощущение.
Контраст был оглушительным. Не с похотью Глеба – с его насилием. Здесь не было боли, только нарастающее напряжение. Не было унижения, только взаимное открытие. Не было обладания – было деление. Он касался ее, ласкал ее грудь, бедра, спину с такой осторожной нежностью, что у нее на глазах выступили слезы. Не слезы горя. Слезы освобождения.
Он чувствовал, как она меняется под его руками. Как лед внутри нее тает, сменяясь теплом, волнами нарастающего удовольствия. Она не притворялась. Не изображала страсть, как, возможно, делала это с Глебом. Она жила этим. Ее стоны становились громче, искреннее. Движения – более требовательными, отчаянными. Она искала. И находила.
— Артем… – ее шепот был стоном, молитвой. – Я… я не…
Он притянул ее ближе, к своим губам, прервав шепотом:
— Ты не вещь, Алиса, – его голос был хриплым от чувств, от борьбы, от невероятности происходящего. – Ты… ты свободна. Здесь. Сейчас.
Эти слова, как ключ, повернули что-то внутри нее. Она вскрикнула, резко, пронзительно, и ее тело сжалось вокруг него в серии мощных, долгих спазмов. Она кончила. Искренне. Глубоко. Без притворства. Впервые, возможно, в жизни. Ее голова упала ему на плечо, тело обмякло, дрожа от остаточных волн удовольствия. Дыхание было горячим и прерывистым у него на шее.
Он держал ее, сам потрясенный силой ее отклика, этой хрупкой красотой ее уязвимости и доверия. Его собственное завершение пришло волной вслед за ее, сдавленным стоном и ее именем на губах, которую он едва сдержал.
Они сидели так, слившись, дыша в унисон, в тишине салона, запотевшего от их дыхания. Лес за окнами был их единственным свидетелем. Мир сузился до тепла их тел, до запаха кожи и секса, до тихого биения их сердец.
Но иллюзия была хрупкой. Как только волна удовольствия схлынула, реальность вернулась. Холодной струей по спине. Где они? На глухой дороге. В машине. Они только что совершили самоубийственный поступок. Если Глеб узнает… Если слежка заметила остановку…
Артем осторожно поднял ее, усадил на сиденье. Его руки дрожали, когда он поправлял свою одежду, помогал ей натянуть блузку. Его пиджак был смят, ее юбка – тоже. На сиденье осталось влажное пятно – немой свидетель их измены.
Она смотрела на него, ее глаза были огромными, темными в полумраке. В них не было раскаяния. Было изумление. И страх. Но страх иного рода. Не перед Глебом. Перед тем, что она только что почувствовала. Перед этой возможностью другого мира. Другой себя.
— Артем… – начала она.
— Молчи, – прервал он ее тихо, но резко. Его голос был снова голосом телохранителя, но в нем слышалась трещина. – Ни слова. Никогда. Нигде.
Он завел двигатель. Свет фар выхватил из темноты стену деревьев. Он тихо добавил:
— Сейчас мы едем домой. И ты… ты должна быть сильной.
Он тронулся с места. Машина выехала на дорогу. Лесной туннель остался позади. Впереди были огни города. И тюрьма особняка. И невидимые глаза слежки.
Алиса откинулась на сиденье, закрыв глаза. На ее губах еще чувствовалось его прикосновение. На коже – память о его нежных руках. Внутри – отголоски незнакомого, всепоглощающего удовольствия и его шепот: Ты не вещь. Это было семя. Семя надежды. Семя бунта. И семя смертельной опасности. Она сжала кулаки. Теперь у нее было, за что бороться. За этот островок безопасности во лжи. За право чувствовать. Быть человеком, а не вещью. Даже если это стоило жизни.
Глава 26
Гул двигателя бронированного Maybach, увозящего Глеба в аэропорт, затих за высокими воротами особняка. Алиса стояла у окна кабинета, не дыша, пока черная точка не растворилась в дымке за горизонтом. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов свободы, которой не было. Но была – она.