Она обернулась. Артем стоял в дверях, спиной к коридору, как всегда – страж. Но его серые глаза, обычно сканирующие пространство на предмет угроз, были прикованы к ней. Не как к объекту охраны. Как к единственному источнику света в огромной, холодной тюрьме. В них горел тот же огонь, что и у нее внутри – смесь невероятного облегчения, дикой надежды и тревоги, острой как бритва.
— Он уехал, – прошептала Алиса, и эти два слова прозвучали как ключ, повернутый в скрипучем замке ее клетки.
Артем не ответил. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Дверь кабинета тихо закрылась за ним. Щелчок замка был громче выстрела в внезапной тишине. Расстояние между ними сокращалось не шагами, а ударами сердца. Он был перед ней, его тень накрыла ее, пахнущая оружейной смазкой, потом и им – тем самым, что сводил с ума с тех пор, как он протянул ей белый платок.
Он не спросил разрешения. Не нужно. Его рука скользнула за ее шею, пальцы впились в волосы у основания черепа – жест властный, не оставляющий сомнений. Его губы нашли ее губы не в поцелуе, а в захвате. В утверждении. В освобождении. Это был не коньяк Глеба, не бархатная игра переговоров. Это был чистый кислород после долгого удушья. Грубый, требовательный, живой. Алиса ответила с той же яростью, вцепившись в его плечи, притягивая ближе, растворяясь в его вкусе, его тепле, его силе, которая была не для подавления, а для защиты, для обладания взаимным.
Она не знала, что любовь может быть такой. Не сделкой. Не унижением. Не холодным выполнением долга. Это было землетрясение под ногами. Пожар в крови. Падение в бездну, где нет страха, только безумное доверие и жажда. Он срывал с нее не одежду, а годы лжи, страха, одиночества. Каждое прикосновение его рук – исследующих, знающих, поклоняющихся – было откровением. Каждый его стон, низкий и сдавленный, когда она кусала его плечо, водила ногтями по спине, – гимном ее власти над ним. Они падали на ковер в кабинете, и холод паркета под спиной смешивался с жаром его тела, с безумием, которое стирало все, кроме здесь и сейчас. Он вошел в нее не как завоеватель, а как странник, нашедший дом. И она приняла его всем своим существом, сдавленным криком освобождения, слезами, которых не могла сдержать – слезами не боли, а потрясения от этой немыслимой полноты.
Так вот какая она. Любовь. Не клетка. Крылья.
Они лежали потом, сплетенные, дыша в унисон, его рука тяжело лежала на ее животе, ее голова – на его груди, слушая бешеный стук сердца, постепенно замедляющийся. Мир сузился до запаха их кожи, пота, до тиканья напольных часов в гостиной. Никаких Глебов. Никаких «вещей». Только Артем и Алиса. Впервые за всю жизнь – просто они.
Но тень была коварна. Она прокрадывалась с первым трезвым вздохом. Артем поднял голову, его взгляд инстинктивно метнулся к дверям, к окнам. Его тело напряглось под ее рукой. Не от страха за себя. За них.
— Камеры, – прошептал он хрипло, его голос был чужим после тишины. — В коридоре. На улице. Все записывается. Всегда.
Свобода длилась мгновение. Реальность – холодная, железобетонная – обрушилась обратно. Они были не одни. Дом Алисы был его глазом. Даже в отъезде.
Алиса почувствовала, как ледяная игла страха пронзает тепло после любви. Она прижалась к нему сильнее, не желая отпускать этот миг.
— Что будем делать?
Он посмотрел на нее. В его глазах не было паники. Был расчет. Холодный, спецназовский. И та же дикая решимость, что горела в них, когда он смотрел на нее в лифте или в кухне ночью.
— Жить, – сказал он просто. Кратко. Как приказ. — Но осторожно. Как на минном поле. Каждый шаг. Каждый взгляд. — Его рука сжала ее плечо. — Хочешь этого? Со мной? Со всей этой… адской осторожностью?
Она поднялась на локоть, посмотрела ему прямо в глаза. Зеленые в серые. В них не было и тени сомнения. Только сталь, закаленная годами выживания, и новая, ослепительная надежда.
— Хочу. Каждую минуту. Каждую рискованную секунду.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Тяжелой. Опасной. Прекрасной.
— Тогда держись крепче, Решала. Потому что я не отпущу. Никогда.
Две недели превратились в безумный, сладкий, смертельно опасный танец на лезвии. Каждая секунда вместе была украдена у всевидящего ока Глеба. Они научились говорить языком прикосновений в переполненных комнатах во время «деловых» встреч – его палец, скользнувший по ее запястью, когда он передавал документы; ее колено, невзначай коснувшееся его под столом. Их взгляды, встречавшиеся на долю секунды дольше необходимого, становились клятвой, напоминанием о ночи.