Их близость рвалась наружу в самых неожиданных местах, подпитываемая адреналином риска: В винной кладовке особняка. Темнота, запах дубовых бочек и старого вина. Быстрый, жадный поцелуй, пока за дверью шагал охранник. Его руки под ее блузкой, ее зубы на его нижней губе. Шорох его ремня... И резкое затихание, затаившееся дыхание, когда шаги замерли у самой двери. Сердца, колотящиеся в унисон, как барабаны тревоги. На крыше делового центра Глеба. Ночной ветер, огни города внизу – бескрайнее море, в котором они были крошечным, непотопляемым островком. Он прижал ее к холодной стене технического помещения, его плащ накинут на них обоих, как шатер. Медленно, на этот раз. Изучая друг друга под звездами, которых никто не видит в засвеченном городе. Его губы на ее веках, ее имя на его устах, шепотом, уносимым ветром. Чувство безграничности и одновременно хрупкости этого мгновения.
Алиса жила в постоянном раздвоении. На людях – безупречная, холодная Решала, правая рука отсутствующего Царя. Встречи, переговоры, приказы. Маска – ее вторая кожа, надетая еще крепче, чтобы скрыть бушующий внутри вулкан. Но внутри нее бушевал океан чувств, о существовании которых она и не подозревала. Эта страсть была не только физической. Это было узнавание родной души в аду. Доверие, которое не требовало слов. Тишина, которая говорила громче криков. Его спокойная сила, окутывающая ее, как броня. Его уважение, читаемое во взгляде, в жесте, в том, как он слушал ее даже о делах Глеба, видя ее ум, а не отражение Царя.
Она ловила себя на мысли: Так вот как должно быть. Так человек должен любить и быть любимым.
Но с каждым украденным часом счастья росла и тень. Тень возвращения. Тень невозможного выбора. Они лежали в ее постели глубокой ночью, после того как Артем, убедившись в «чистоте» периметра, украдкой прокрался в ее комнату. Его рука лежала на ее талии, ее спина прижата к его груди. Его дыхание было ровным, но она знала – он не спит.
— Что будет… когда он вернется? – прошептала она в темноту, боясь услышать ответ, но еще больше боясь молчания.
Его рука сжалась. Он притянул ее ближе, его губы коснулись ее плеча. Поцелуй-обещание. Поцелуй-прощание?
— Не знаю, – честно ответил он, его голос был глухим от тяжести мысли. — Но знаю одно. Я не смогу смотреть, как он к тебе прикасается. Не смогу принять это. Никогда.
В его голосе зазвучала та же сталь, что и в ее предупреждении Глебу о «ядовитом наследстве». — Мы найдем выход. Должны.
— Как? – вопрос повис в воздухе, как приговор.
Сбежать? Куда? Глеб найдет. Война? Они оба знали цену крови, и Алиса не была готова заплатить ею за свободу… пока. Предать? Артем был в долгу по горло. Его честь солдата была его клеткой, так же как ее прошлое – ее.
Он не ответил. Он перевернул ее к себе, его губы нашли ее губы в темноте – не для страсти, а для молчаливой клятвы. Для напоминания: Здесь. Сейчас. Мы. Его руки, сильные и нежные, скользили по ее телу, не как тюремщика, а как картографа, заново открывающего любимую землю. Они терялись друг в друге, отчаянно, как будто эти мгновения были последними, стирая мучительные вопросы в жаркой плоти и немом обещании, читаемом в каждом прикосновении: Что бы ни было – мы вместе.
Но в глубине зеленых глаз Алисы, когда она смотрела на его профиль, озаренный первыми лучами восходящего солнца, пробивающимися сквозь щели штор, жил неугасимый вопрос, ставший фоном их счастью: Две недели кончаются. Что будет после? И страх, холодный и липкий, смешивался с безумной надеждой. Они перешли Рубикон. Возврата не было. Только вперед. В пропасть или к свободе. Вместе.
Глава 27
Тень библиотеки в особняке Алисы поглощала свет единственной настольной лампы. За окном бушевала осенняя ночь, стуча дождем по стеклам, отражая их внутреннюю бурю. Они сидели на старинном диване, разделенные сантиметрами и пропастью сомнений. Запах старой кожи книг смешивался с едва уловимым ароматом ее лавандового крема и его оружейной смазки – странный симбиоз их миров. После лесной близости в машине что-то сломалось окончательно. Исчезла осторожная дистанция, осталась только хрупкая близость и осознание смертельного риска.
Алиса нервно сжимала и разжимала кулак на коленях, ее лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора – решительным и безжалостным. Она первой нарушила тягостное молчание, ее голос был тихим, но резал воздух, как лезвие: